Он опустил камень прямо в чернильницу. Раздался тихий всплеск, идеально круглая гладь поморщилась, пошли круги, смывая его отражение. Камень, тёмный и невзрачный, лёг на дно, и сквозь толщу чернил можно было лишь представлять его смутные очертания.
И тут его осенило. Он — не отражение на поверхности. Он — этот камень. Твёрдый, реальный, неидеальный, лежащий на дне, в самой гуще тьмы. Но именно через него, через его сердцевину, можно увидеть свет, если посмотреть под правильным углом.
Он достал камень, испачкав пальцы. Чёрные капли упали на бумагу, на три его имени, безвозвратно испортив их. Он не пытался их спасти. Вместо этого он обмакнул кисть в образовавшийся хаос и провёл одну-единственную линию. Не иероглиф. Не букву. Просто линию. Начало пути.
Он не служил свету. Он не был тенью. Он был мостом. Тёмным, неуклюжим, испачканным, но необходимым мостом между двумя мирами. И чтобы устоять, ему нужно было опираться на оба берега.
Снаружи послышались знакомые лёгкие шаги. Хикари. Он быстро скомкал испорченный лист и сунул его в складки одежды. На столе осталась лишь чернильница, в которой снова медленно успокаивалась поверхность, готовая отразить новый лик, когда он будет готов его показать.
Он больше не искал своего имени. Он нашёл своё место. И это было куда ценнее.
Тишина в каморке Дзюнъэя была особого свойства — густая, звенящая, наполненная смыслом, как воздух перед грозой. Он не просто писал письмо. Он готовил оружие. Хирургический инструмент, который должен был одним точным разрезом отделить его прошлое от будущего.
Он достал лист бумаги, который украл полгода назад из запасов клана — плотную, шероховатую, с едва заметным водяным знаком в виде стилизованной волны. Использовать её было безумием, прямой уликой. Именно поэтому он это и делал.
Чернила он составил сам, по рецепту старой сумасшедшей О-Судзу, преподавательницы ядов. Но вместо ядовитых экстрактов он использовал обычные пигменты, смешанные с мельчайшей пыльцой жёлтого ириса, который рос только в Долине Тенистой Реки. Запах был неуловимым, но эксперты клана, понюхав письмо, без труда его опознали бы.
Он обмакнул кисть. Его рука не дрожала. Каждый иероглиф он выводил с холодной, отточенной яростью. Он не просил. Он не оправдывался. Он констатировал.
«Инструмент сломан», — начал он, и первые иероглифы легли на бумагу как капли чёрной крови. «Сломала его не сила врага, а тяжесть доверия тех, кого послали уничтожить. Вы хотели, чтобы я стал клинком, отравленным ложью. Я стал щитом, запачканным правдой. Рука, что держала меня, ослабла и выронила меня в грязь чужих интриг. Но остриё, упав в навоз, не перестаёт быть острым. Оно лишь меняет хозяина».
Он делал паузы, давая чернилам подсохнуть, вкладывая в каждый знак всю свою боль, весь гнев и всю обретенную ясность.
«Вы бредите о тени, что не имеет формы. Но самая длинная тень — от того, кто стоит на самом ярком свету. Вы прячетесь в темноте и боитесь дня. Я же буду действовать в свете дня, отбрасывая длинную тень, которой вам никогда не достичь. Не присылайте больше курьеров. Их может задеть моя тень, когда я буду защищать то, что выбрал. Их смерть ляжет на вашу совесть, а не на мою».
Он не угрожал. Он предупреждал. Разница была тонкой, как лезвие бритвы.
«Я не изменил клану. Я перерос его. Вы хотели слепого орудия. Вы получили зрячего союзника. Я буду полезен истинным интересам клана — интересам выживания, а не слепого послушания устаревшим догмам. Но я буду делать это своим путём. На своих условиях. Не ищите меня. Когда понадоблюсь — я найдусь сам».
Он не ставил подписи. Вместо этого он изобразил в углу свитка простой символ: круг, пересечённый одной волнистой линией. Солнце над рекой. Свет над тенью. Его новый герб.
Он свернул свиток не как обычное письмо, а особым способом — «когтем совы», — который использовали для донесений высшей категории важности. Концы свитка были зафиксированы не шнурком, а тончайшей полоской закалённой стали, скрытой внутри восковой печати. Попытка вскрыть письмо грубым способом привела бы к тому, что стальная полоска срезала бы кончики пальцев неосторожному курьеру.
Теперь нужно было доставить послание.
Он не пошёл к почтовому ящику. Он вышел в город, в самый его оживлённый район, к рынку, где толпились торговцы, нищие, ремесленники и, конечно, шпионы. Его глаза, привыкшие замечать малейшие несоответствия, быстро выхватили из толпы нужного человека — того самого «торговца рыбой», что хотел зарезать Кэнту и, наверняка, он же подбросил сюрикен из редьки. Тот стоял у лотка с дешёвой керамикой, делая вид, что приценивается к чашке, но его поза, его взгляд, скользящий по толпе, выдавали в нём наблюдателя.