Но его рука работала автоматически. Иероглифы ложились на бумагу ровными, изящными рядами — воплощение гармонии и терпения. Он даже позволил себе небольшую вольность — в конце письма, внизу, он крошечным, но идеально чистым почерком вывел иероглиф «сила» (), как бы от себя.
Кэнта смотрел, заворожённый.
— Вот это да! — прошептал он, когда Дзюнъэй закончил. — Это же просто произведение искусства! Да они подумают, что я тут учёным стал, а не самураем! — Он аккуратно сложил письмо, словно это была драгоценная реликвия, и спрятал его за пазуху. — Спасибо тебе, Дзюн! Ты настоящий друг! Честное самурайское слово!
Слово «друг» повисло в воздухе тяжёлым, незнакомым грузом. Дзюнъэй лишь опустил голову, делая вид, что смущён такой похвалой.
На следующий день Кэнта появился не один. С ним была девушка. Её звали Хикари, и её имя, означавшее «Свет», подходило ей идеально. Она не была ослепительно красивой, но в её присутствии воздух словно становился чище и светлее. Она была дочерью одного из придворных поэтов, и в её движениях была лёгкая, грациозная манера, так непохожая на грубоватую прямолинейность Кэнты.
— Дзюн, это Хикари, — торжественно представил Кэнта. — Она захотела посмотреть на того, кто пишет лучше её отца!
Хикари мягко толкнула его в бок.
— Кэнта, не смущай человека, — её голос был тихим и мелодичным. Она повернулась к Дзюнъэю и слегка поклонилась. — Я видела письмо, которое ты помог написать моему неумехе — двоюродному брату. Это была настоящая работа мастера.
Дзюнъэй поднял на неё взгляд и тут же опустил его, сделав вид, что увлечённо копается в своей чернильнице. Он чувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Этот «Свет» видел его. Не как немого слугу, а как мастера.
Хикари не настаивала. Она села рядом и какое-то время молча наблюдала, как его перо танцует по бумаге. Потом её взгляд упал на свиток с классической поэзией, висевший на стене — подарок её отца канцелярии.
— Тебе нравится каллиграфия? — спросила она. Дзюнъэй, не отрываясь от работы, сделал едва заметный кивок.
— А ты сам никогда не пробовал писать что-то своё? Не переписывать, а… творить?
Он замер. Это был опасный путь. Его легенда не подразумевала творческих порывов. Он должен был быть пустым сосудом. Он резко покачал головой, изобразив испуг.
Хикари улыбнулась, и в её улыбке не было насмешки, а лишь понимание.
— Не нужно бояться. Иногда руки знают лучше, чем слова. — Она жестом показала на чистый лист бумаги и на его кисть. Приглашение.
Искушение было слишком велико. Под её спокойным, ободряющим взглядом он почувствовал, как маска на мгновение задржала. Он медленно обмакнул кисть и, не думая, вывел на бумаге иероглиф «тишина» (). Не тот утилитарный почерк, которым он вёл учёт мешков с рисом, а живой, дышащий штрих, полный внутренней силы и покоя — тот, которому его учили в Долине для подделки важных указов.
Хикари замерла.
— О… — это было всё, что она смогла выдохнуть. Она посмотрела на него не с любопытством, а с глубоким, неподдельным уважением. — Это… прекрасно. В этом есть вся глубина, которой не хватает словам.
В тот вечер он не смог уснуть. Его мозг, разбуженный этим коротким, искренним контактом, отказался отключаться. И тогда его настигло воспоминание. Яркое, как вспышка света.
Он снова был в Долине. Площадка для тренировок. Пыль, взметаемая в воздух быстрыми движениями. Перед ним — Акари. Её лицо сосредоточено, глаза горят азартом холодного огня. Они отрабатывают связку приёмов без оружия. Их тела двигаются в идеальном, смертельном танце, предугадывая каждое движение друг друга. Удар, блок, бросок. Он чувствует напряжение её мышц под своими пальцами, слышит её ровное, контролируемое дыхание. Это был язык, который он понимал в совершенстве. Язык силы, скорости и абсолютного доверия к тому, что партнёр не убьёт тебя по-настоящему.
— Слишком медленно, Дзюнъэй! — бросает она, и в её голосе слышится не упрёк, а вызов. — Твоя тень стала короче! Месяц занятий у О-Цуки сделали тебя мягким!
— Посмотрим! — он парирует её очередную атаку и переходит в молниеносное наступление, заставляя её отступить на шаг. В уголках её губ дрогнула тень улыбки.
Он проснулся с резким вздохом, сжимая в потных ладонях грубую ткань своего одеяла, как будто это была рукоять меча. Сердце колотилось с бешеной частотой, в висках стучала кровь. Он лежал и смотрел в потолок, на котором играли отблески от ночных факелов за окном.