Иногда, засыпая, Женька думал: "А что, если я действительно напишу что-то стоящее? Что, если однажды проснусь знаменитым?"
Но утром он снова шел на работу, а вечером — садился за тетрадь. Не перечитывая написанного, не задумываясь о качестве. Просто писал.
День за днем. Страница за страницей. Слово за словом.
А Юля... Юля постепенно отступала на задний план. Её образ, ещё недавно такой яркий и болезненный, теперь словно заволакивало туманом. Он всё реже проверял её Instagram. Всё реже вспоминал их совместные фотографии.
Прошла неделя. Женька исписал уже три четверти тетради. Он всё ещё не знал, о чем его роман. Но твердо знал одно — там не было ни строчки о Юле.
И это, пожалуй, было главным достижением начинающего писателя Евгения Петрова.
Но Женька не остановился. Дни слились в один бесконечный поток чернил и бумаги. Работа — дом — тетрадь. Тетрадь — сон — работа. По кругу, как белка в колесе, только вместо белки — несостоявшийся жених с амбициями Толстого.
Волосы у Женьки отросли так, что он стал похож на молодого Горького. Или на бомжа. Кому как больше нравится. Парикмахерская осталась где-то в прошлой жизни, вместе с Юлей и регулярными походами в бар по пятницам.
"Петров, ты что, в секту какую-то записался?" - спросил как-то Семен Маркович, разглядывая его заросшую физиономию.
Женька только хмыкнул в ответ. Секта, может, и не секта, но что-то близкое. Секта одержимых графоманов, глава первая, стих первый: "В начале было слово, и слово было "фигня", и фигня эта была мой роман".
Когда первая тетрадь закончилась, Женька купил вторую. Такую же толстую, в клетку. В магазине на него посмотрели странно. Еще бы — небритый тип с безумным взглядом покупает канцелярские принадлежности в одиннадцать вечера.
"Может, вам еще и ручку?" - спросила кассирша, с опаской поглядывая на его руки.
А руки у Женьки были все в синих точках и разводах. Как у младшеклассника, только размер ладони выдавал в нем взрослого мужика. Он даже не заметил, как испачкался. Просто писал, писал, писал...
Иногда Женька засыпал прямо за столом. Просыпался под утро с отпечатком тетрадного листа на щеке и ручкой, намертво прилипшей к пальцам.
"Ничего", - думал он, разминая затекшую шею. - "Так, наверное, и рождаются шедевры".
Он не знал, что именно рождалось из-под его пера. Но надеялся, что хотя бы не графомания. Хотя кого он обманывал — конечно, графомания. Первосортная, классическая, как из учебника.
Но Женьке было всё равно. Главное — писать. Не останавливаться. Не думать.
Особенно не думать о Юле.
И он писал. День за днем, ночь за ночью. Исписанные страницы множились, как кролики по весне. Вторая тетрадь подходила к концу, а Женька всё не останавливался.
Он не знал, сколько прошло времени. Может, месяц. Может, два. Может, целая вечность. Календарь на стене застыл где-то в прошлом, как и вся его прежняя жизнь.
Теперь была только тетрадь. И ручка. И бесконечный поток слов, изливающихся на бумагу.
А где-то там, за пределами этого бумажного мира, жила Юля. Но Женька уже почти не вспоминал о ней.
Почти.
Прошло сорок дней. Ровно столько, сколько нужно, чтобы забыть усопшего. Или бывшую любовь. Или себя прежнего. Женька не знал, что именно он похоронил за эти дни, но чувствовал — что-то важное.
Вторая тетрадь подходила к концу. Женька строчил последние строки, как одержимый. Ручка дымилась, бумага плавилась под напором гениальности. Или графомании — тут уж как посмотреть.
И вдруг — всё. Точка. Конец.
Женька уставился на закрытую тетрадь, не веря своим глазам. Неужели? Неужели он действительно написал роман?
Он вскочил со стула, чуть не опрокинув стол. Огляделся вокруг, словно впервые увидел свою квартиру. Зеркало в прихожей отразило небритое лицо с безумным блеском в глазах и копной спутанных волос.
"Да уж", - хмыкнул Женька. - "Краше в гроб кладут".
Он отправился в ванную. Полчаса под горячим душем смыли с него сорок дней непрерывного писательства. Ну, почти смыли. Синие пятна от ручки на пальцах остались — как награды за литературный подвиг.
Женька побрился, переоделся в чистое. В кои-то веки поставил кофе вариться, а не просто залил кипятком растворимую бурду.
Устроившись на диване с чашкой ароматного кофе, он взял в руки свои тетради. Две толстенные книжки в клетку, исписанные вдоль и поперек. Плод сорокадневного затворничества и графомании.