– Оно, может быть, и так. А вот, поставь тебя на мое место, доведись тебе пройти, что я прошел, ты небось по-другому бы заговорил… Да и что мы с тобой сцепились? Зубы обкрошишь, а толку? Жизнь – она всегда так, к кому задом, а к кому всегда передом. Вон Анисимов Родион, Ефросинья мне говорила, тоже в начальство вылез… в областное. До депутатов в прошлом году дошел…
– Анисимов работать умеет и любит, – сказал Брюханов. – В войну он меня от верной гибели спас… Нет, Захар, это человек проверенный, тут после оккупации комиссия работала… Так все просеяли, что… – Брюханов махнул рукой; его не интересовал и не мог интересовать Анисимов.
– Хотел бы я в глаза ему глянуть, – вслух подумал Захар.
– Кто тебе мешает? Иди завтра в облисполком. Он тебя с удовольствием примет, если не в командировке. Мы как-то помнится, говорили с ним о тебе.
Захар промолчал; склонив голову, он старался вспомнить что-то связанное с Анисимовым, какую-то мелочь, но важную мелочь, она же все время ускользала, и тогда он опять повернулся к Брюханову.
– А хочешь, Тихон, правду? – спросил он. – Самую последнюю, чтоб дальше шагнуть некуда?
Разгораясь, Захар словно бы тяжелел; Брюханов хотел было остановить его, не успел и все-таки, угадывая, что услышит сейчас то, чего нельзя слышать, тихо попросил;
– Не надо, Захар…
– Надо, Тихон, не пугайся, твое мягкое сиденье от этого не закачается. – Захар упрямо мотнул головой. – Продирался-продирался через чащобу, все в синяках да ссадинах, а больше всего тут! – Захар гулко шлепнул себя по груди ладонью. – Ты скажешь, у каждого так… Согласен… Не в этом смак. Из бурелома выдрался, гляжу, а передо мной другой, да какой! Не обойти, не перелезть. Задрал башку, поглядел, не видно верху… Вот тут-то и ёкнула у меня селезенка, может бы, и стал бы карабкаться, а то и сквозь биться… Боюсь, Тихон, вот тебе моя правда. Как хочешь, так ее и понимай. Что, как не подохну, думаю, пробьюсь, а? А что же я там увижу? Боюсь, коли что не так увижу, помереть не смогу. Пусть уж там, за этой чертовой стенкой, сынам простор останется. Пусть они там и резвятся, разгон у них есть, а мне хватит. Что, Тихон? Ты хоть меня понимаешь?
– Понимать понимаю, а согласиться по-прежнему не могу, – сказал Брюханов. – Ни у кого нет такого права – весь мусор после себя другим, хотя бы и сыновьям… и у тебя его нет, Захар. Что бы ты мне ни говорил и как бы нам тяжко ни было, а страна-то все равно вперед идет. Великая держава! За ней историческая справедливость, и перед миром нам краснеть не за что. Все, о чем ты говорил, – это временное, наши с тобой катаклизмы отойдут, а то вечное, та главная правда, из-за которой сейчас так тяжко, самым отдаленным нашим потомкам будет светить.
Захар долго смотрел Брюханову в глаза, чувствуя, что сердце отпускает какая-то холодная, ожесточенная судорога.
11
Николай с тяжелым сердцем пошел на разговор с Брюхановым, ему было стыдно за сестру; понимая, что он здесь ни при чем и вины его в случившемся нет, он встретил Брюханова, пришедшего в общежитие, натянуто. Соседи Николая по комнате под разными предлогами сразу же разошлись; сам Николай, почувствовав, что Брюханов не только не сердится на него, но как-то даже ищет сближения, готов был провалиться на месте и, чтобы как-то войти в нормальную колею, достал папиросы, попросил разрешения закурить.
– Это что, следующая ступень самоусовершенствования? – поинтересовался Брюханов. – Кури, кури, разумеется, – добавил он, заметив, что Николай сунул было папиросы в карман. Щелкнув зажигалкой, Брюханов прикурил сам, дал прикурить Николаю. – Выслушай внимательно, Коля, и, пожалуйста, не торопись, – сказал он, опускаясь рядом с ним на стул. – Не торопись, совсем ничего не говори сейчас, пока подумай. Успеешь ответить завтра… через три-четыре дня, через месяц.
Морща лоб, Николай выжидающе смотрел на него, забыв о дымящейся папиросе; раньше он не задумывался над своими отношениями с Брюхановым, но теперь почувствовал, как сильно привязан к этому человеку, хотя раньше всегда считал себя трезвым прагматиком. Да и Брюханов волновался, ему было тоже трудно начинать разговор; мелькнула мысль об Аленке, о том, как быстро могут меняться даже устоявшиеся, казалось, незыблемые ценности и привязанности.
– Здесь сейчас твой отец, Коля…
– Да, – сказал Николай почти равнодушно, – я с ним виделся…
Брюханов ничем не выдал, что его неприятно поразил этот отчужденный тон; он почувствовал пропасть, пролегшую между этим юношей и его отцом, что ни говори, подумал он, а возрастной барьер берет свое, все идет так, как и должно. В данном случае после долгой, вынужденной разлуки встретились не просто два человека, отец и сын, встретились две эпохи, и ничего тут не подтасуешь, не изменишь… нельзя же всю жизнь привести к одному знаменателю.
– Так вот, Коля, – продолжал он. – Я забираю Ксению и Тимофеевну с собой, девочку я не отдам. Вопрос решенный, мне здесь советов не надо, – он поймал внимательный взгляд Николая. – Да, да, не надо. Я о другом хотел поговорить с тобой. Я уверен, Коля, что у тебя впереди большая жизнь, ты многое можешь сделать. Если захочешь, разумеется… Ты взрослый человек и сам вправе решать… По моему, талант – это прежде всего ответственность. У тебя хорошая голова, и будет жаль, если ты растратишь самые ценные, самые продуктивные годы на ненужные зигзаги, на подходы к главному…
– Что вы хотите этим сказать, Тихон Иванович? – спросил Николай с прямотой молодости.
– Я предлагаю тебе, Коля, поехать со мной в Москву.
Изумленно взглянув на Брюханова, Николай в первый момент не нашелся, что ответить, и, сбивая пепел в жестяную пепельницу, перенес все внимание на папиросу.
– Ты ведь знаешь, я работаю начальником главка, он направляет и координирует работу ряда институтов и заводов в совершенно новой области знания. Большего я тебе сейчас не могу сказать, Коля, но я верю в тебя и хочу, чтобы ты серьезно отнесся к моим словам. Мои интересы и привязанности здесь ни при чем.
– Тихон Иванович!
– Подожди, Коля! – Брюханов с улыбкой положил ему руку на плечо и насильно заставил сесть. – Твоя сестра и наши с ней отношения здесь не имеют никакого значения, ты это сразу отбрось. Ну, что, что? – Брюханов недовольно и жестко сдвинул брови. – Да, я люблю ее по-прежнему, очень люблю, ты это хотел знать? – Брюханов видел, какого напряжения стоили Николаю его усилия казаться спокойным и бесстрастным, он подумал, что перед ним уже совершенно взрослый мужчина и надо говорить до конца откровенно. – Это не имеет и не должно иметь никакого значения в данном вопросе. Знай, для меня будет большой потерей, Коля, если ты откажешься… Если твоя сестра поступила так, значит, она не могла поступить иначе.
– Но почему, Тихон Иванович, почему? К чему это толстовство? – обнаженная откровенность Брюханова в отношении себя еще больше смутила Николая.
– Очевидно, я не мог дать ей того, что ей было необходимо и что ей дал тот, другой… Очень просто…
– Просто баба, распущенность, стерва, – грубо оборвал его Николай.
– Николай! – В лицо Брюханову густо ударила кровь. – Она твоя сестра…
– Принципы совести основываются не на родственных отношениях, Тихон Иванович, – не согласился Николай, упрямо сжимая губы, и Брюханов безнадежно махнул рукой.
– Ладно… у всех вас, у Дерюгиных, одна кровь, черт возьми…
– Я отказываюсь, Тихон Иванович, – твердо сказал Николай и достал новую папиросу, как бы подчеркивая этим, что разговор закончен; он даже встал.
– А я расцениваю твой отказ как детский, – сказал Брюханов, настойчиво и близко глядя Николаю в глаза. – Это бессмысленно, а значит, глупо.
– Пусть, но это моя жизнь.
– Твоя, чья же еще? Это просто максимализм молодости, больше ничего. Никто не собирается вмешиваться в твою жизнь… Но ты не будешь спорить, что в главном твоя жизнь уже определена. – Брюханов помолчал и продолжал: – В науке главное сразу же найти свой стержень. Предлагаю тебе, Коля, перевестись в институт Лапина в Москве.
– Академика Лапина? Ростислава Сергеевича Лапина? – Николай от растерянности сломал папиросу и тут же, взглянув на нее, сунул в пепельницу.
– Да, Лапина, Лапина! – подтвердил Брюханов.