- Нет!— поспешил побледневший Забавин.
Он испугался не окрика, он испугался странного резкого движения, которое сделал Петр Константинович, приказав "Говори!". Злобин посмотрел недоверчиво и не стал вынимать руку из кармана.
- Я домой еду, а Сергей, видимо, в Москву на время.
- А потом?
- А потом... я не знаю. Он сам еще не знает.
Заметив, что Забавин не спускает глаз с кармана, Злобин усмехнулся, высвободив руку, застегнул на пиджаке нижнюю пуговицу, провел рукой по небритой щеке и достал новую папиросу.
— Медленно ты, Забавин, куришь, кури, не стесняйся. Дело у меня к тебе действительно есть, и притом важное, то есть не из надоевших Сергею Юрьевичу дел, не из нелюбимых,— подчеркнул он.— Иди, прикуривай, у тебя потухла. Черт, да у тебя самого спички есть! Отлично!
Забавин чиркнул спичкой, она сломалась, достал другую, и другая сломалась. Он не стал прикуривать, выбросил папиросу, надломил прошлогодний стебель полыни, сунул его в рот, он уже успел пожалеть, что так легко и беспечно согласился на эту прогулку.
- Вот что я тебе хочу сказать,— заговорил фельдшер медленно.— Деньги-то, помнишь, я предлагал, так они у меня с собой. Не все, конечно, те, что я хотел бы возместить за жизнь мою — его жизни... Тебе этого не понять, но ты возьми (повысил голос) и ему передашь, как уедете, то есть там уже, при расставании. Скажешь, что от меня, мол.
- Я не могу,— запротестовал Забавин,— он не возьмет.
- Да ты не мотай головой! Возьмет. Скажешь, от Аркадия Александровича — и возьмет. А если нет, то я их сам, на его глазах... и тогда он поймет, тогда я отойду... Да пойми ты, дорог он мне! Брат он мне!— голос тоскливо дрогнул.— По духу брат, и понимает многое, как я. Только я лишний, а он всеобъемлет, то есть уже победил.
жжжжжжжжжж
Поведение и речь Злобина, и без того подозрительные, теперь показались Забавину крайне необъяснимыми, фельдшер как будто обращался к нему, к Забавину, но в то же время совсем перестал его замечать — глаза блаженно и преданно смотрят куда-то вверх, не то на нежно-зеленые верхушки деревьев, не то на синее небо, сегодня Петр Константинович не прятал глаз, и Забавин со страхом разглядел в них огонь нечеловеческой, с сатанинкой, усмешки, и новая, не присущая Злобину откровенная нота неожиданно, не предвещая ничего хорошего, зазвучала в его глухом, быстроизменчивом голосе.
"Он стопроцентно помешался, как это я сразу не понял. А руки-то, руки — дрожат... а в класс вошел — смеялся как-то по-идиотски... Что же это я?"— и неприятный зуд забегал по забавинской коже.
А фельдшер все говорил, не замечая, что вечный Студент, будто в целях удобства, пересел на другой пенек, что, вынужденный слушать, болезненно скукожился и, посидев с минуту, начал медленно подниматься, не отрывая глаз от человека, монотонно бормочущего, с изжеванной папиросой в вялой руке, под старой березой, на краю света, в трехстах метрах от самого противного моря на свете, на краю такой значительной многообещающей жизни и невиданного, проникающего и сюда, на край земли, научно-технического прогресса, Злобин говорил и не смотрел, как простейшим способом пойманный в ловушку, был готов шибче, чем стрела из лука, в любую секунду вылететь вон с этой проклятой, существую щей-то для них двоих и больше ни для кого на свете, не имеющей ни значения, ни смысла, загаженной мальчишками, коровами и собаками крохотной полянки, и уж подавно не видел Петр Константинович, когда бережно вытаскивал из внутреннего кармана пухлый целлофановый пакет с деньгами, завернутыми в один из номеров местной газетки, называемой в остроязычном народе "брехунок", как тайный посредник, нервно вздрагивая, поднялся и деревянно, с застывшей невинностью на побледневшем лице, попятился к тропинке, по которой пятнадцать минут назад они так миролюбиво сюда пришли.