— Здесь много денег, Забавин. Он меня тогда спрашивал, а я соврал — не было денег под той половицей, та и не поднималась совсем, и он это каким-то образом понял. Зачем он тогда меня спро... Стой! Куда? Назад!— резко вскочил Петр Константинович.
Окрик подействовал отрезвляюще и безотказно. Забавин врос в землю, сник, глаза у него помутнели, полезли из орбит, и было с чего — он во второй раз заметил характерное движение.
— Ты что же это, Забавин? Потерял что?— подошел фельдшер.— Или от просьбы уклоняешься? Мы же с тобой должники по уши. Иди, садись, а я руку в кармане подержу, оно приятнее, когда рука-то в кармане.
И, ухвативши Забавина цепкими пальцами за лацкан пиджака, он повел его, покорившегося, к изначальному пню, усадил, поднял с земли сверток, снял целлофановый пакет и приоткрыл с одной стороны газету. Блеснули столбики тысячарублевок.
— Видишь? Здесь ровно десять тысяч, и не копейки тебе, понял? Все отдашь, и ничего про меня не скажешь.
"Ну Вековой! С чего это он намекал мне тогда — за тебя боюсь!— вспомнил Виктор, и вдруг его обожгло жгучее несуразное предположение,— а что если они в сговоре?"
— Ты молодец, понимаешь — от меня он этих денег не возьмет, а от Аркадия Александровича может взять, скажешь, помочь тебе Аркадий Александрович решил, да постеснялся сам отдать, не знал, как это тактичнее сделать. И возьмет! Ну, ты же писатель! Найдешь что сказать, к тому же — друг он тебе, а друзьям денежная помощь ой как нужна, понял? Не молчи и не дрожи!
Никогда бедный Забавин не предполагал таких повелительных возможностей, такого резкого поворота в натуре фельдшера - требовательный беспрекословный тон, рот без улыбки, руки подрагивают, но смотрит решительно, с железной прямотой, от прежних присюсюкиваний, заискиваний и лебезятничества не осталось и следа. Перед ним стоял делец, человек расчета и ясного ума, и то отчаянное безумие, что периодически вспыхивало в его темных глубоких глазах, еще контрастнее подчеркивало волевую непреклонность и холодную обдуманность сказанного.
- Я передам, я себе не возьму! Зачем мне?— поперхнулся слюной Забавин.
- И я думаю, что тебе незачем, глуп ты до фантастичности. Истинности в тебе нет. Плоть у тебя рыбья, а о душе и говорить нечего. За это я вас, писателишек, и ненавижу. Передушил бы всех. Сколько вас там в вашем союзе отирается? Девять тысяч? Вот всех бы вас, гнилодушных, с утра до ночи и душил, этих пальцев не жалеючи. Надо же додуматься таким сволочным способом деньги зарабатывать! Что велят, то и пою, а туда же — искусство, светочи, интеллигенция! Паразиты!
- Да я!..
- Да и ты, Забавин, в союз тропинку топчешь. Мне, в крайнем случае, тюрьма да забвение, а тебе — проклятие будущности Сергея Юрьевича... Ну, хватит об этом. Когда я его найду, чтобы тебя с ним рядом не было, чтобы и не пахло тобой, понял? Я ему дорогу сделаю, вас, гадов, отшвыривать буду, чтобы не паслись по обочинам, зловоние и. испускали. Ясно?
Фельдшер упаковал деньги, протянул Забавину.
- Деньги неси прямо так, в свертке, и сразу домой, в чемодан. Когда едете-то?
- Через месяц, а может быть чуть раньше,— протянул руку Забавин.
- Сергею Юрьевичу передай, что я здесь еще одно... Нет, ничего но говори, смотри, не дай Бог деньги пропадут! В таких случаях предупреждают — из-под земли достану, и вякнуть не успеешь, как...
Получив сверток, Забавин смекнул, что ему теперь нечего опасаться. Со свертком у него в голосе прояснилось. Он сплюнул скопившуюся слюну и, безоблачно подняв глаза, спросил:
- А что бы вам самим не отдать деньги, когда вы отправитесь вслед за ним?
- Ему на первое время эти нужны будут. Пусть по стране поколесит, поосмотрится. Скотство, а не прогресс! Ему условия приличные нужны будут, чтобы он писать спокойно мог. А без писания он пропадет, как ребенок,— доверительно пояснил.— Есть хорошо будет, театры и прочее. А ты не вздумай к нему пристраиваться, я не шучу!
- Я сказал, что и не думаю,— опустил глаза Забавин,— я и на вас не обижаясь, хоть вы и вели себя, надо сказать, недостойно!
- Ты вообще малого достоин. Ты столько жил рядом с ним, общался, у истоков барахтался и не понял сути, душевной его силы! Дурак ты после этого! Все самолюбие вперед на пузе толкал, гроб на твою козлиную шею! В одиночество его загонял, предательствовал!