Злобин наседал, и хотя Забавин понимал, что вступать оправдательные прения в данном случае безрассудно, но не выдержал, не смог подавить затмивших страх ненависть и обиду. Он быстро поднялся, отшатнулся на безопасную дистанцию, дико выкрикнул, мотая перед собой пакетом с десятью тысячами:
- Ну это вы, Злобин, не трогайте! Что вы можете понимать, вы и не учились толком! Вы кустарщина! Не смейте лезть своими руками в личное! Откуда вам знать, чего я от него натерпелся! Вы думаете, что купили меня рукописью? Да я!..
- Ну возвращай мне ее, ну, давай, давай!— с запугивающей решительностью зачастил фельдшер.— Давай побыстрее, я ее на твоих глазах к чертовой матери сожгу! Ну!
Растерялся Забавин, потянулся к карману, увидел сверток в своей руке и перевел взгляд на другую, на чужую руку, шевельнувшуюся под замусоленной тканью пиджака, и глаза увидел — остекленевшие, гибельные глаза...
— Я... Я сам сожгу... Вы не посмеете... Я, если потребуется, и сам могу сжечь.
Он почувствовал, как во рту снова собирается сковывающая язык слюна.
— Ну и ладненько,— усмехнулся фельдшер,— сжигай себе на здоровье, это меня нисколько не интересует. Ты мне тут о моем невежестве заикнулся, и скажу тебе на будущее — ничего-то ты не понял, хоть и опальный ты студент. Ты же прекрасно знаешь, что и Сергей Юрьевич не принимал то, чем его хотели оболванить. Сам он. И потому все настоящее за ним. Он получил то, к чему шел, а ты —
локти и уши кусай.
Не сумел Забавин промолчать и на этот раз.
— А вам — не нужно кусать? Вы что — себя исключением считаете?
...Трак булькнул и исчез.
Игрушечно и долго-долго со дна поднимались и беззвучно лопались на поверхности кислородные пузырьки.
Слабенькие волны смачно прохлюпали о деревянный настил мостика, и великий омут - крохотная слезинка неоправданной вечности — осветился ровным покоем безразличной тоски.
"Я устал, я устал,— шелестела листва раздумий, - коньяк мой напиток, но кому нужно копаться в этой порочной безгрешности? я не в силах..."
Побледнел Злобин и утомленно коснулся глаз, подержал секунду глаза закрытыми и ничего не ответил, посмотрел в синеву, вверх, и приказал, как ударил:
— Иди. А я к себе, в медпункт.
Забавин благодарно засуетился — он уже успел пожалеть о своем ядовитом вопросе, сунул подмышку целлофановый пакет, этот заранее обреченный шанс, и, не прощаясь, пережив не лучшие минуты своей еще не закончившейся жизни, поспешил преодолеть двадцать метров краесветной, загаженной мальчишками, коровами и собаками, тщательно затушевываемой бунтовавшей памятью, бесприютной земли, поупрямился вспотевшей спиной и невозвратно скрылся за кособоким деревянным забором.
Злобин постоял, вновь неторопливо закурил, присел на забавинский пень, достал из правого кармана небольшой отполированный предмет, повертел его, шумно затянулся, щурясь от дыма, нажал на что-то, и вслед за легким металлическим щелчком стремительно мелькнуло неприкасаемое лезвие ножа-финки.
Он нехотя посмотрел на забор, за которым растворился Забавин, выплюнул окурок, поковырялся в засаленной емкости левого кармана, вытянул кусок копченой рыбы, ловким движением откроил толстую красную дольку, забросил ее в рот и принялся сытно, задумчиво жевать.
25. "...Где возьмут"
Последнюю неделю перед отъездом Вековой проводил у меня. Все это время он не появлялся дома, избегая встреч с Забавиным, который по непонятным причинам находился в постоянном болезненном раздражении и на любые слова Векового отвечал грубым недовольством и глупыми усмешками.
Вековой попытался объясниться с ним чистоту, но потерпел неудачу.
- Ты пугал меня своим сумасшедшим братцем, вот с ним и общайся, а я теперь ученый,— обиженно заявил Забавин и, уже не скрывая неприязни, добавил, что ему все надоели и он желает, чтобы его оставили в покое.
Я высказал предположение, что Забавин встречался с пройдошным фельдшером, который наверняка что-то замыслил.