— Поздно ему. Он мне рассказывал, как однажды в молодости человека спасал. Ночь, темень, а с реки стонет кто-то. Он поплыл — а там бедняга к доске привязан и по течению его несет. Как потом мшилось, этот бедняга девочку двенадцати лет изнасиловал, а брат девочки застал и пустил по течению. Вот... А Злобин спас. Когда обо всём узнал, то говорит, из героя в подлеца превратился, что лучше бы эту доску — подальше от берега... Он убежден — когда мы достаем желаемого, то обязательно окажется, что мы своей мечты не достойны — или не все продумали, или методы для достижения гаденькие использовали, или не понимали, что это желаемое нам совсем ни к чему, или еще что-то, и за все это одно наказание — ложь самому себе, доказывание всем и всюду, что ты доволен, прав и счалив. Печальная философия, не правда ли? Он волевой человек, но когда-то смалодушничал и время упустил, ему поздно, потому что он в себе дело, настоящее дело сгноил. И понимает это.
- Сережа, мне все хотелось тебе сказать... он тебя действительно любит.
- Не знаю, любовь ли это, не может он меня понять, что ли, а остальных хорошо понимает. Потом эта попытка реабилитации с пунктиком... Сложно. Но его душа в некотором смысле родственна моей.
На мой вопросительный взгляд он ответил:
- Я тоже не паинька. Драка с Буряком, да и раньше — злобинская мизантропия...
В тот вечер пришли Рясов с Натальей Аркадьевной. Мы собрались вместе в последний раз — через день Вековой уезжал. Он шутил, старался вести себя так, будто жить ему среди нас еще много-много лет.
- Что-то Забавин не идет,— сказал Рясов.
- Наверное, не придет, не обещал,— ответил я, решив, что Иван Павлович задал вопрос.
- Нет, придет, я заходил, с чего ради ему не прийти?
Забавин появился, когда Рясов говорил Вековому:
- Ты, Сергей Юрьевич, еще приезжай, ну там отдохнуть, порыбачить. Места наши ценишь, любишь, нагуляешься вволю. Я этим игом лодку покупаю, прокачу тебя с ветерком, куда душа пожелает. И любое время приезжай.
- Сентиментальничаете?— прервал его Забавин.
- А, Виктор! Ну вот!— добродушно вскрикнул Иван Павлович.
Сегодня он принял больше своей обычной нормы, и я впервые увидел его таким — незащищенным и слезливым.
- Побольше бы таких ребят, как вы, в учителя! Смысл бы был! Вон меня уже спрашивали ребята, за что Сергея Юрьевича выгоняют? С чего, мол, ради над нами издеваются? А как я им объясню? Как?! Они говорят — без Сергея Юрьевича неинтересно будет, кто, мол, будет литературу потрошить? Так и сказал этот Генка Свеклов — потрошить...
- Они и меня спрашивали,— поднес к губам стакан с чаем Сергей Юрьевич.
- Ну и что ты?— спросила Наталья Аркадьевна.
- Я им попытался объяснить, говорил, что самим теперь нужно вести театральный кружок. Они обещали, поклялись даже...
Он говорил с виноватой улыбкой и украдкой поглядывал на Наталью Аркадьевну. Она держалась молодцом, заговаривала отчужденного Забавина, хозяйничала за столом. Что-то новое появилось в ней, в ее отвергнутых глазах.
- Все разлетаются, и Наталья Аркадьевна за ними, с кем же мы остаемся, черт возьми!— шепнул Рясов.
Это было для меня новостью. Выбрав подходящий момент, я, как бы невзначай, поинтересовался:
- Ты, Наталья Аркадьевна, в отпуск собираешься?
- Я?.. Я, Аркадий Александрович, уезжаю совсем,— и она посмотрела на Векового.
- Куда?— поинтересовался Забавин.
- Пока в город, а там к сестре, если удастся, буду в институте лаборанткой работать. Преподавать не хочу, у меня нет таланта.
- У других и того, что у тебя есть, нет, ничего — преподают, не смущаются,— возразил Забавин.
- Не знаю... Я гоню урок. Формулы на доске выписываю, стараюсь, а меня не понимают. Я все себя обманывала, а у меня голос слабый, я нетерпелива, злюсь. У меня спят с открытыми глазами. Боюсь я сделаться Савиной...
Забавин противоречил, убеждал, что педагогика дело наживное.
- Нет-нет,— раздраженно прервала Наталья Аркадьевна,— я твердо решила.
- Кто его знает, может быть, это и хорошо,— сказал Вековой.
Она давно ожидала его слов.