- А куда же ты, Сергей Юрьевич? Будешь преподавать?
- Буду, если возьмут.
- Где?
- А где возьмут,— отшутился он.
Я понимал, что она хочет узнать планы Векового, но он и мне ничего определенного сказать не мог, ну разве что в нашем крае его наверняка и последним полотером не возьмут ни в одну школу. Просто сочувственно возвратят блестящую характеристику — мою единственную поддержку — и все. А может быть' уже тогда он предчувствовал, что планировать на будущее не стоит...
Рясов громко заявил: "Я терпеть не могу проводы", обнял Сергея Юрьевича, потряс руку Забавину и ушел, ожесточенно ругая кого-то, помогая себе этим удержаться от слез.
Так что через день провожали мы их вдвоем.
Теплоход приходил и пять часов утра, мы не ложились. Пили кофе, ждали рассвет и говорили, говорили... О чем? О моей рукописи, о проблемах человечества, о любви, о дожде, о чем угодно, но ни слова о нашем будущем, о расставании, о его планах.
Робко забрезжил рассвет. Мы вышли из дома. Возле школы с рюкзаком за плечами и сумкой у ног нас поджидал Забавин. Я ему зачем-то позавидовал.
Мы шли по сырой безлюдной дороге, по привыкшей к нашим шагам земле. Сергей часто останавливался, смотрел вокруг, смотрел на бухту, где все зримее и объемнее ткалась алая плоть нового дня.
Наши шаги смешались с ответными болезненными ударами моего сердца. Иногда мне не хватало щедрого морского воздуха, казалось, что задыхаюсь.
"Он уезжает, он уезжает",— назойливо шептало тоскливое понимание.
"Навсегда, навсегда",— подпевало навязчивое предчувствие.
Я чуть отставал, останавливался и толкал под язык валидол, протирал глаза, мне не хотелось, чтобы Сергей видел мои страдания, и, как мог, я всю дорогу боролся с навалившейся слабостью.
На набережной улице, у своего дома, сидела на скамейке Наталья Аркадьевна. Мы вежливо поздоровались, Вековой, опустив голову, ушел вперед.
Я взял Наталью Аркадьевну под руку. Бедняжка! Она еле держалась на ногах. В это утро мы были с ней самыми проклятыми и жалкими людьми на свете.
Забавин отстал, а перед поворотом к причалу догнал нас, спросил:
- Аркадий Александрович, вы здесь навсегда остаетесь?
- Кто его знает,— ответил я и подумал: "Не смогу я здесь, пусто будет".
На причале собралась небольшая кучка пассажиров. Теплоход должен был появиться из-за мыса, на тупую оконечность которого, лениво переговариваясь или горько дымя папиросами, все в ожидании то и дело поглядывали.
О шаткий причал равномерно билось море, оно пахло разлукой и водорослями, ветер гнал белые островки холодных волн, под сопкой прибрежный лес всасывал последние рваные клочья тумана.
На нас сосредоточили любопытство — поселок давно знал, что новый учитель изгой, и отнесся к этому по-разному, но в целом — равнодушно, сонно. Он так и остался для вечных жителей новым, куда-то рвущимся и странным, тем чудаком, от которого стоит держаться подальше. "Мамы вздохнут с облегчением, спокойные за судьбы своих детей",— вспомнились слова Савиной.
И запоздалая ненависть хлынула в душу мою. И на глазах у всех я обнял смущенного Сергея и в осиротевшем зрачке нового дня заплакал. Слезы душили меня, щекотали ноздри и губы, и мне было стыдно. А он утешал, осторожно касаясь ладонями моей спины:
— Ну что ты, отец, не надо, ну что ты?..
Он терзался не меньше моего, я это чувствовал кожей, это прозвучало в его голосе.
Наталья Аркадьевна крепилась, не мигая смотрела она, как Вековой шагнул к трапу, как он стоял на палубе, как колыхалась поднятая забавинская рука, как быстро слились в одно серое пятно люди и надстройка теплохода, как уплывала за горизонт упущенная мечта.
Я очнулся, услышал за спиной торопливые шаги, и голос Верочки Баксиной обиженно звонко ударился о пустынный берег:
— Уехал! Опоздала!
А когда я обернулся, она провела рукой по спутанным волосам, и, всколыхнув мутную пелену своих, отягощенных предрассветным сном глаз, заявила:
— Все равно я его найду!
Я видел, что на причале никого нет. Наталья Аркадьевна ушла, нам всем стоило побыть в одиночестве, нам всем было о чем подумать — спокойно и долго.