К тому же, хватило пятнадцатиминутной встречи с Ф.Ф.Погребенским, после чего атрофировалось всякое желание беседовать с ему подобными, ну разве что ради исследовательского интереса.
Да, я встретился с этой достопримечательной личностью и попытаюсь вам рассказать обо всем в эдаком полукрокодильском тоне, потому что, если начать описывать эту светлую личность серьезно — захлебнусь от избытка язвительности и желчи.
Этот человек когда-то волновал экстравагантным, утверждающим нечто необычное, но нарочито запутанным слогом. Он претендовал на новый революционный метод. Он отрицал многое и против кое-чего бунтовал. Он рожал энтээровские слова, рифмовал их в хитроумные идейные сплетения (не без вселенской философии, разумеется), он даже клеймил кой-кого, короче, приводил в восторг своих многочисленных поклонников. Сейчас рассмеялся — вспомнил его опус "Белая дыра". Не читали?
Видя, что мемуаров о его героической жизни не создано, Погребенский решает увековечить собственночтимый образ сам, лично, но чтобы никто не догадался об этом сокровенном намерении, создает эдакое ассоциативное варево из белой дыры. Он любуется собой, он восхищается залежами фантазии в своей голове, он каждой строчкой вопит, сам того не замечая: "Я же Погребенский! Ах, как я жил! Я знал Великих — Монстряков, они хлопали меня по плечу, благословляя: "Воспой, Федюша!", и я воспевал! Как я воспевал! Вы посмотрите, с какой пессимистической тоской я думал о вселенной, о человечестве, о социальном! Я чувствовал, как подобает поэтам. Как я хотел жить! Я делал все-все для вас, ради вас, так читайте же, пишите обо мне! Как-никак я несколько раз хотел себя убить (и почему в России так трудно купить пистолет?!)! Я знаком с белой дырой, это же беспримерно! Я в поте и крови придумываю новые определения, и меня почитали Монстряки! Бессмертный француз-художник признал меня как брата по духу и он даже шутил со мной, дружески тыча толстым пальцем в мой белодырый живот! А бессмертный народный певец, которого я почитал в пику другим, принимал от меня подарки (Не верите? Да заграничную ручку, например. Она до сих пор у него в коллекции!), и я лично присутствовал, когда его многоэтажнобулькающий, ностальгически-патриотический кадык метался под глянцевым пергаментом кожи, когда его хрипящий голос пел: "Федор Федорович Погребенский".
"Зачем ты к нему отправился, если был о нем вполне определенного мнения?— спросите вы.
Да, я знал, к кому иду, но натура человека такова, что вопреки рассудочной уверенности рвешься убедиться чувственно, и было одно маленькое сомнение — может быть, Погребенский в жизни, как человек, лучше, чем в стихах и прозе. Для появления нужен был предлог (его адрес удалось найти с трудом), и он нашелся - я начинающий поэт с периферии, завтра уезжаю (я действительно уезжал), хочу услышать профессиональное мнение о своем творчестве, тем более, в мемуарах "Во!" Погребенский радушно провозгласил: "Монстряки должны помогать Монстрякам! Все люди братья!".
Я не причислял себя к Монстрякам, но считал себя человеком, и потому мой визит был запланирован самим Погребенским. Я покопался в памяти и восстановил некоторые сожженные стихи, дабы представить их на суд поэта. Мы с товарищем сели в электричку и через час оказались в чудеснейшем сосновом бору (чтобы жить долго). Нам не желали показывать дачу Погребенского, очень уж опекают его от почитателей. Но мы наши особняк главного поэта. На высоких зеленых воротах фанатичной рукой выбелена надпись: "Погребенский, я тебя люблю!" Бережёт Монстряк надпись (иначе, нежели Монстряк и гений, я его назвать не могу — одно имя придумал он сам, другое пророчило ему окружение).
Шагнув за ворота, мы попали в прекрасную поэтическую тень, производимую десятком огромных сосен, и вдалеке, у огромного дома, за столом, рядом с цветастым существом, я тотчас увидел Ф.Ф.Погребенского. Мой подслеповатый товарищ не смел явиться пред очами величия и поспешно ретировался куда-то в кусты. А мне пришлось мужественно двинуться вперед.
Хозяева давно наблюдали за нами. Они сидели чинно, Погребенский спиной, чуть-чуть, в самую меру повернув голову. Я приблизился и тут-то разглядел возлегениальное существо. Им оказалась дама преклонных лет. Я не стану описывать ее внешность, боюсь, что не сумею этого сделать достойно. Они с любопытством и тревогой смотрели на мой решительный бросок. Но я забыл обо всем на свете, остановился подле многострадальных ног и громко деревянно поздоровался. Мне, кажется, ответили. Не успел я осмыслить всю историческую значимость минуты, не успел как следует вобрать преодолевший всех и вся великий образ, как дама, сверкнув перстнем, вопросила: "А ваш товарищ куда направился? У нас там дверь открыта..."— с укоризной. Я миролюбиво успокоил: "Он не войдет, а если войдет, то ничего не возьмет".