Меня не интересовали его познания в области истории поэзии, уж чего-чего, а лапши себе на уши я не мог позволить навесить. Мне стало скучно, тошно, противно. Я перебил гения: "Вы что, ничего мне больше не скажете?" В этот момент дама вновь проплыла мимо и сказала ласково, наверное нам обоим: "Ваше время вышло". Гений приосанился: "Нет, ничего не скажу". Молчание — золото.
Я еще раз вежливо извинился, побросал стихи в портфель и двинулся к воротам, ощущая спиной пронзительные взгляды первого поэта и его не менее блистательной спутницы. Товарищ ожидал меня в аллее. Бедняга, ему пришлось испить всю желчь моего негодования. Что стихи, я их давно не пишу, мне бы человека увидеть...
Чтобы успокоиться, мы зашли на территорию дачного поселка. Уютный райский уголок! Здесь мигом забываешь обо всем на свете, здесь хочется жить и жить в покое и мире. Здесь не возникает негодования и сомнений, здесь можно только любить. Мы бродили среди коттеджей и беседок, шуршали песочком аллей и время от времени натыкались на группы холеных божьих одуванчиков — то и были прозаики и поэты, духовный фонд нашей эпохи. Они играли в домино, грелись на солнышке, говорили о жизни, о людях. Мы беседовали с избранными, и я нахватался от них профессиональных терминов. Например: "вольные хлеба" — это когда ты нигде не работаешь, а пишешь и пишешь, обогащаясь за счет гонораров. То есть — это наивысшее признание и доверие народа. "Кормушка" — это издательства и редакции. "Ребята с улицы" — начинающие, те, у кого нет ни прав, ни имени, но у кого это со временем (на лице, что ли, написано?) может быть...
Но хватит растрачивать желчь попусту. Еще немного — и она зальет мое сердце. Да и о чем я, если искусство для них — средство благополучия. Они прячутся от тех, кто покупает и читает их чепуху, кто их кормит, они прячутся от самих себя.
Вскоре уеду из Москвы. Куда? Пока не знаю.
Дело в том, что я вряд ли буду преподавать. Злобин, ваша рукопись и Москва помогли мне понять многое.
Я увидел Молоха, прожорливого истукана, которого бессмысленно убеждать, которому бессмысленно доказывать — у него нет элементарного нравственного чувства, и те умы и таланты, которые взращиваются одиночками, оказываются его жертвами — уничтожаются, ломаются, рабствуют. Ему не нужны самобытные, незаурядные, которые одним фактом своего существования указывают на его примитивность. Будучи сам примитивным, он развивает и поощряет — те животные инстинкты, которые ввергли нас в серость и пошлость, когда уже без подсказки и указаний толпа набрасывается на талантливое и самостоятельное. Я не знаю, с чем сравнить наше положение — учишь летать, у тебя получается, они улетают, а их ловят и крылья ножом отрезают, чтобы бегали по земле, как курицы.
У нас очень талантливая земля, но обработанные страхом выращивают на ней рабов. Это так, Аркадий Александрович, и это совершенная в своем роде система, как колесо, как акулий организм — примитивно, но совершенно. Приносишь скатерть-самобранку — она в лучшем случае становится половиком - толпу и без чудес накормят.
Сколько времени я потратил не на дело, а на доказывание необходимости дела! Я был дико наивен, полагая, что энтузиазмом можно что-то изменить. Что же нам остается? Для человека думающего — он сам, его внутренние силы, которые он должен пытаться направить на самосоздания, и еще — надежда на то, что природа не терпит жестких форм и, быть может, дала человеку право быть хозяином своей судьбы и судеб мира.
Как видите, Аркадий Александрович, мне противопоказано преподавать, я не желаю поддерживать "единый курс", а любая деятельность здесь — есть поддержка его, я не желаю участвовать в приготовлении новых жертвоприношений.
Все больше думаю о Слове. Его силу понял Злобин. Теперь смотрю на историю с ним по-иному...
Передавайте привет Рясову. Как только осяду — сообщу. Мы еще встретимся. За все вам спасибо.