Поначалу новый филолог жаловался мне на Векового, сетуя, что его печально знаменитый предшественник извратил интересы учеников, которые с первых же уроков дружно объявили бойкот: не вставали, когда их спрашивали, не отвечали по учебнику и задавали "щекотливые вопросы". Мне пришлось откровенно объясниться с ребятами, попросить их не вести себя вызывающе, быть сдержанными и выполнять основные требования программы. Они пообещали, стали выходить к доске, несли всякую околесицу, спорили и отвергали, не заботясь о том, какую оценку выведет в журнале филолух (так они окрестили нового преподавателя). Что ж, они прикоснулись к тайне и теперь по мере сил и по воле случая будут стремиться завоевать ее.
Самой авторитетной личностью в школе целый год был Генка Свеклов, он сочинял пьесы и руководил театром — памятью и отрадой тех, кто участвовал в первых постановках Векового, у которого вечно лохматый Генка перенял походку и манеру говорить и улыбаться.
Наталья Аркадьевна исчезла из моего поля зрения. Где она теперь, я, к сожалению, не знаю.
Савинцы почувствовали себя увереннее и покойнее. Они быстро нашли себе новый объект для обсуждений и устроили разоблачение своей бывшей союзнице англичанке, которая еще при Вековом резко отшатнулась от прежних интересов и прекратила всяческие сношения с группировкой. Вековой не раз спорил с Ксенией Львовной, отвергая необходимость поголовного обучения английскому языку в школах и вузах. Я не буду вдаваться в подробность этих споров, скажу лишь, что Ксения Львовна отчаянно защищалась, так и не согласилась с точкой зрения Векового, но после его отъезда на нее снизошла совершенная апатия, и через полгода нам потребовался новый преподаватель языка. Подавая заявление, она объяснила мне, что ее гложет тоска, что она исчерпала запасы терпения в этом заброшенном поселке, а понимание бесполезности вбивания иноземных слов в головы учеников переросло в ненависть к своему предмету. Я равнодушно согласился с ее "открытием", не возражал и не уговаривал.
Мне тогда представлялось, будто огромная, черная, парализующая волю и разум туча обволокла этот сиротский край, и даже в осенние, безветренные, так ранее любимые мной дни меня не оставляло состояние созерцательности и пустоты.
Я ни разу не появлялся у дома, где он жил, я избегал левого крыла школы — там находился кабинет литературы, я часто ловил себя с поличным, когда наедине с собой, забываясь, заговаривал с кем-то вслух, я запретил Рясову упоминать о Сергее и передал бразды правления Савиной, взяв под опеку только театральную деятельность Генки Свеклова — моего ежевечернего, молчаливого, всклокоченно склонявшегося над книгами и рукописями гостя.
И вскоре в моем сознании, словно первые капли дождя, застучали странные болезненные мысли — да был ли вообще он? Не выдумал ли я его и весь поселок от скуки? Или под воздействием кем-то безжалостно проведенного общего сеанса гипноза все мы на год были введены в состояние запрограммированного сна?
И, как довершение ко всему, меня терзали головные боли.
Вторая часть моего труда забыто покоилась в темном ящике стола.
Мне нужно было срочно уезжать и, выдумав массу причин, я настоял на воем увольнении.
Теперь две тысячи дальневосточных километров разделяют меня с теми памятными местами.
Я не забыл ничего. Я отчетливо и страстно вижу обшарпанные дома, бесхозные заборы рокового беспримерного уголка земли. Там начинается Великий Океан, там зыбкая грань всесильной воды и хрупкой суши, там непостоянство и ветер, там я был посвящен...
Осенью я получил письмо от Рясова, где он, употребляя свое неизменное "с чего ради", обстоятельно описал трагическое событие, ошеломившее готовившийся к зимней спячке поселок.
В ноябре в соседней деревушке были зверски убиты два старожила, приятели и тайные компаньоны Злобина. Следствие располагало достаточными основаниями, чтобы подозревать убийцей бесследно исчезнувшего Петра Константиновича. На теле одного из убитых обнаружили раны, нанесенные обоюдоострым ножом, подобным тому, который кто-то видел у фельдшера. Второй убитый...