Нет, я не буду описывать подробности, в которые меня посвятил заботливый Иван Павлович. Уж слишком жестокий случай.
Почему подозревали Злобина? Как сообщили свидетели, в ту ночь приятели долго пили, вчетвером, и один из них, благополучно ушедший домой, заявил, что фельдшер, по обыкновению, пил мало и был настроен миролюбиво, по крайней мере, он при расставании даже расцеловал Петра Константиновича, беспрестанно балагурившего и посмеивавшегося, из-за чего этот четвертый (предоставивший железное алиби) опоздал в тот вечер на дежурство в котельную, он клялся, что никаких гибельных ссор или опасных споров его несчастные приятели с Петром Константиновичем не затевали.
Правда, в поселке поговаривали, будто эти два приятеля два года шантажировали Злобина, что, впрочем, никто в ходе следствия не подтвердил.
На квартирах у фельдшера произвели тщательные обыски, в медпункте обнаружили все документы, но нигде не нашли ни копейки денег, о баснословном количестве которых утверждали все те же упорные слухи. Перекрыли все дороги в районе, оставили возле медпункта засаду, просидели в ней неделю, лазили по чердакам и облетели близстоящую тайгу, после чего каким-то глазастым старожилом была замечена пропажа одной из деревянных бесхозный лодок. К этому времени встал прочный лед, и тут все разом вспомнили, что в ночь убийства льда еще не было, а на море бушевал сильнейший шторм.
Пропажа лодки и воспоминание о шторме помогли возглавлявшим следствие выбрать версию: повздорив с одним из собутыльников, фельдшер его убивает, затем с трудом справляется со вторым и в полушоковом состоянии решается бежать водным путем, и, без сомнения, в ту же ночь тонет. Находка какой-то деревянной посудины, выловленной рыбаками у берегов Сахалина, вроде бы подтвердила эту версию, что, однако, не помешало следствию объявить всесоюзный розыск Петра Константиновича Злобина.
Вскоре один из бывших жителей поселка обратился в милицию с заявлением, что летел в Москву в одном самолете с человеком, как две капли воды похожим на Злобина. Этот свидетель был в отпуске и лишь по возвращении домой случайно узнал об убийстве, он выразил сожаление, что не заговорил с тем человеком по причине плохого самочувствия в самолете. Затем, как грибы после дождя, стали появляться сомнительные показания, будто Злобина видели то там то сям...
Кто его знает? Дело это до того темно и запутано, что трудно что-либо утверждать наверняка. Есть версия, что и Злобина в ту ночь тоже убили, а чтобы сбить милицию со следа, упрятали труп подальше, к тому же в ту ночь у фельдшера должно было состояться свидание на некоем катере, команда которого устно и письменно утверждала, будто фельдшера, собравшегося ехать с ними в город, они в ту ночь не дождались. А через месяц капитан неожиданно повесился, решили — из-за давних казенных растрат.
Заканчивая свое протокольное повествование, Рясов написал: "Этот истинно загадочный субъект способен на невероятное, он однажды болтнул в пустом разговоре о каком-то побеге, что, мол, если где и можно скрыться без паспорта, но с деньгами, так это у нас в Средней Азии, так как там степи, народу в городах много и так далее. Я ему — с чего, мол, ради болтаешь? А он — просто так, то есть от безделия".
Еще одна существенная подробность, но уже вряд ли непосредственно относящаяся к убийству: Рясов, как фронтовик, был подключен в помощь розыску и присутствовал при обыске в медпункте; на этажерке среди бумаг нашли странную записку, Иван Павлович, посчитав, что "это вас заинтересует как прошлое", снял с нее копию.
"Только вам хотел бы написать в эту минуту, а все остальное к черту! Все остальное гниль! У меня не получилось — ради живота! А я же хотел, старался, паршивец! Чтобы над всеми... Иногда я вижу себя привязанным к доске, нет, лучше к бревну — и по течению, в зоб океана. Его хотел брат кастрировать. Или — меня? Иногда думаю — меня. А кто виноват? Кому обязан? Разве я? Не учили быть, стремиться. Жрать учили и учат. Выкусите-ка! Я все вижу, им это нужно для индивидуализации имени. Яканье и внутренняя секреция, железки. А с тех пор я женщин не воспринимаю. Я-то после бревнышка сам захотел, и получилось удушье... Одна ярость вашего сердца! Да что мне этот пунктик!!! Кровь... за предков (здесь неразборчиво) своей песни хозяин... Ну а если все-таки тьма и вам? Но я видел ее! Видел!!! Это уж точно — она лучше, и я бы мог быть лучше... Ага! А если буду? Вернусь? Повешу тело и приду? Я знаю, как такое сделать! Да, да, да, не винить никого!!! Я сам — брезгую окружением. Вы — дадите?! Жрать? Плодитесь, давитесь сами. И от миссии вашей. А я — смел. Только бы сразу..."