Жизнь бурлила вокруг него, уступая силе, которая ему самому не давала покоя; энергия этой силы приводила людей в состояние замешательства, беспокойства и сомнении.
Все жили в напряженном ожидании: завтра будет нечто новое, экспериментальное, и для завтрашнего дня нужны бодрость, ум и знания.
Ребятам такое напряжение шло на пользу, они быстро научились ценить будущее, беречь для него силы. Консервативный же ум многих наших педагогов не имел той детской гибкости, что дает возможность видеть в новом ценное и полезное. Но этот серьезный недостаток не мешал нашим дамам готовить крупное педагогическое сражение.
Савина и К°, постоянно используя малейшие промахи Векового, старались "раскрыть мне глаза" на "безответственное поведение этого молодого человека". Впрочем, от имени остальных со мной беседовала одна Савина, которая и твердила о "возмущенном общественном мнении", о тех последствиях, которые мне после скорою бегства Векового "придется разделить", о "вконец разболтанных подростках" и пр. и пр.
Остальные "возмущенные" до поры помалкивали, помня, что сами имеют достаточно грешков, на которые я могу при необходимости сурово указать. И им приходилось досыта, втихую, набалтываться о "развращенности и пагубном влиянии" Векового. Заходя в учительскую, я заставал там доблестных дам в самой что ни на есть боевой словесно-эмоциональной форме. Увидев меня, они, естественно, смолкали, но по довольным, оживленным лицам можно было легко догадаться, что единодушия и взаимопонимания наши оппозиционерки достигли полнейшего.
У нас узаконилось, что Савина и К° считали учительскую своей резиденцией, здесь вырабатывалась стратегия и тактика, сюда поступали сведения о противнике: местонахождение, внешний вид, форма деятельности, манеры, речь, фамилии присутствующих...
В учительскую я стал заглядывать лишь по крайней необходимости. Сергей Юрьевич напротив — разыгрывал роль слепого; расспрашивал савинцев о делах, делился своими впечатлениями, даже советовался, чем и вызывал у неприятеля еще большую ненависть.
Каким-то подпольным образом савинцы разузнали, что Сергей Юрьевич лежал в психбольнице. Им не были известны причины, по которым он туда попал, да и был ли он там точно, они наверняка не знали, но твердо верили, что был, и теперь "еще непреклоннее убедился в своей правоте каждый здравомыслящий человек" — как конфиденциально заявила мне Валентина Марковна.
- Вековому категорически противопоказано доверять детей! Ему-то не придется отвечать, отвечать будем мы, Аркадий Александрович! - вперившись в меня убедительным взглядом, заключила она.
- Но, Валентина Марковна, откуда вам стало известно, что Вековой лежал в той больнице? Источники вполне верные. Я не могу назвать имя, так как давала слово этому человеку... Но уверяю вас, Аркадий Александрович, я сплетен не собираю и собирать не собираюсь. А Вековой серьезно болен! Психически!
По всему было видно, что прошло несколько минут, как она узнала эту новость.
- Видите ли, Валентина Марковна, когда человек попадает туда,— я сделал выразительный жест,— его медики держат на учете и, естественно, если ему нельзя заниматься педагогикой, то он и не будет ею заниматься, по крайней мере, официально. У Векового документы в порядке, вы понимаете? Вам прекрасно известно, что я не люблю
голословных обсуждений кого бы то ни было, и хочу вас попросить, чтобы вы впредь не жаловались на Сергея Юрьевича по пустякам.
Валентина Марковна не сдавалась:
- Но он не соблюдает учебную программу! Он не дает заниматься ученикам по другим предметам! Культ какой-то! А что за разговоры затеваются по вечерам в кабинете литературы? Разложение! И очень странно, что вы его защищаете, может быть, он как-то одурманил вас, завоевал вашу симпатию... Но если вы, Аркадий Александрович, будете потакать его антипедагогическим опытам, то... пусть мне будет хуже...— Валентина Марковна выдержала значительную паузу.— Да, хуже! Вы имеете власть... но я буду добиваться отстранения Векового от педагогической деятельности!
Ее заявление, явно заранее отрепетированное, вывело меня из себя: