- Что-то случилось?— осторожно спросил он и робко поднял голову.
- Да, случилось!— громко, с вызовом воскликнула Наталья Аркадьевна.
- Что же?— пробормотал он, отводя взгляд в сторону.
Не сходя с места, оставаясь у окна, Наталья Аркадьевна холодно и зло прошептала:
- Вы знаете и спрашиваете! Хорошо, я скажу! Вы сводите меня с ума. Вы лишили меня устойчивости. Вы эгоистично влюбили меня в себя и развлекаетесь этим. Когда мы с вами сейчас танцевали, я прочла в ваших глазах презрение к моим чувствам. Вы равнодушно издеваетесь надо мной. Зачем вы приходили ко мне и говорили о смерти, назначении, поиске, о вашей безумной теории? Вам нужен собеседник? Вам Аркадия Александровича, вашего постоянного слушателя, было мало? И как вы могли испытывать на мне свою силу? Вы прекрасно знаете, что вас нельзя не любить, если и ненавидишь! Да что вам до этого! Вы видели, что переворачиваете мое сознание. Вы!.. Знайте! Я убью себя, если не буду видеть вас! Я не смогу жить без вашей силы! Почему вы не смотрите на меня? Вы что — трус? Вы — трус?!
Она истерично захохотала, но тут же резко оборвала смех и, торопливо подбежав к креслу, неумело ударила его по щеке маленькой влажной ладонью.
Сергей Юрьевич вскочил, схватил обезумевшую Наталью Аркадьевну за руку, с отчаяньем выкрикнул:
- Вы сами довели себя, а не я вас!
Он хотел еще что-то добавить, но передумал, отпустил дрожащую руку Грай, круто повернулся и направился к дверям. И вовремя, потому что в этот момент в учительскую явилась бесшумная Валентина Марковна.
- Сергей Юрьевич, а когда же начнется фейерверк?— задержала она его, с любопытством рассматривая раскрасневшееся лицо Натальи Аркадьевны.
Ровно в пятнадцать минут двенадцатого, Валентина Марковна, в финале вечера,— не скрывая раздражения, бросил Вековой.
Через полчаса, находясь под впечатлением разговора, отметив, что Наталья Аркадьевна не появлялась в зале, и, опасаясь за ее душевное состояние, Сергей Юрьевич отправился ее разыскивать.
Он заглянул в учительскую, прошел в конец второго этажа и открыл дверь с табличкой "кабинет химии".
Класс пустой и темный, но из щелей небольшой двери, ведущей в лаборантскую, пробивалась узенькая полоска света. Сергей Юрьевич громко постучал, не дождавшись ответа,— вошел.
У окна, за стеллажами и шкафами, набитыми реактивами, химической посудой и приборами, стоял письменный стол, за которым, сложив руки на груди, равнодушно и отрешенно уставившись на Векового, сидела Наталья Аркадьевна.
- А, это ты! Я знала, что придешь. Ну надо же было в такой глухомани встретить эдакого демона! Ха-ха-ха! Нет, впрочем, ты не демон, куда там! Ты — демонёнок, маленький, крошечный, провинциальный печерёнок...
На столе возле стопки учебников в центре праздничного великолепия мандарин, яблок и конфет грубо торжествовала колба и граненый стакан.
Пьете! Я так и знал,— закивал Вековой и растерянно опустился на стул. .
- Ты все знал, все!.. Ты все заранее знаешь и делаешь разумно, на будущее,— пьяно пробормотала Наталья Аркадьевна.— Я никогда водку не пила... нет, раз с девчонками, плевалась потом — гадость, а сейчас ничего, ничего... Дура! Влюбилась за три месяца! Потенции, говорит, во мне скрыты, в каждом человеке гениальность и бессмертие, сбрось оболочку, полиняй и переродишься... А он отворачивается, ему наплевать на любовь. Не то я создание... Да, а что? Может быть, я и еще раз водку пила, тогда... с этим, но тебе об этом — все! запрет! Ты чистый. Я, может быть, разные там... примитивное одолевает. А тут вдруг влюбилась и противна себе, ха-ха!.. Сережа, миленький Сереженька! Я о тебе думала, когда ты вечером уходил. Мечтала... Ты знал? Знал! В подушку уткнусь и представляю, как ты идешь по улице, как приходишь домой, включаешь свет и никого нет, и читаешь, а потом ложишься в холодную постель и лежишь с открытыми глазами — единственными, умными... Думаю, вот придет в следующий раз, я возьму и поцелую, за все, за счастье поцелую! На
цыпочки встану и очищусь... И хорошо так думать, и люблю. А приходишь, я слушаю и ненавижу, осмелиться не могу, и мечтать о поцелуе не могу! Ненавижу эти говорящие губы!— ударила она кулачком по столу.— Тебя никто не поймет! Никто! Пойми, ты никому не нужен, они плюют на тебя! Думала — в Новый год буду с ним танцевать - он мне хоть что-то скажет. Я ему в любви, как сумасшедшая, признаюсь, а он приходит — и о бессмертии, о бессмертии... как будто меня нет, как будто без чувств. Специально,— широко раскрыв рот, протянула она "а" и "о".