- Я счастье обрел поздно, когда силы молодые покинули тело, а мог бы раньше знать это чувство. Многое бы сделал, правда, огня прометеевского во мне мало от рождения было... Люблю я легенду о Прометее! Всегда помогает преодолевать, как это, черную кровь, снежные маски. Верно я сказал? Как же, читал, нашел время. Я все мечтаю к вам на урок попасть, да пока не получается — у вас урок и у меня. Вы их здорово,— это я про Савину и подпевал,— по затылку съездили своим экспериментом, как они называют. Без смеха они живут, а если и смеются, то зубы стиснув.— Рясов, передразнивая кого-то, зашипел, обнажив и стиснув зубы.— Дети их боятся. Чему они учат? Эх, да что мы о них! С чего ради? Ребята должны сами все познавать и учиться, им нужно осторожно помогать в этом, а не подгонять их под взрослых. Взрослые куда хуже детей, бывает, грязны так, что у них и учиться не стоит. А у нас как учат: вот учебник, и пересказывай материал из него, шаг влево, шаг вправо — анархия, трибунал, отвечай как положено! Сомневаться — ни-ни! Все хорошо, прекрасная маркиза! Отвращение к книгам и труду наши педагоги вырабатывают. Пришлют резолюцию — и ну под нее плясать. А в глаза этого резолютора и не видели, может быть он пройдоха, а?
Сергей Юрьевич от души улыбался.
- Точно так. Вот я — выпиваю,— Рясов понизил голос и виновато посмотрел на бутылку.— Привык я физически, не скрою, а узнай эти ведьмы — сживут, непременно сживут, как пить дать сживут! Вот и кончится мое счастье. Поздно мне новое искать. С чего ради жить буду? Приходится начеку быть, скрываться в строгой конспирации. Средство я одно знаю...
И он обстоятельно рассказал, как избавляется от запаха водки.
- А что, без нее совсем не можете?— спросил Вековой.
Не могу. Я ведь на войне пристрастился. Организм молодой, вот и привык за три года. Окопы, ветер, снег, страх, а спирту выпьешь – и не так тяжко. После войны многие без водки не могли. Спились многие, и я чуть было, но ничего, выкарабкался, научился потихоньку... Пробовал бросить — без толку, все равно что не спать, и вроде не алкоголик, не буяню, а выпить не то чтобы люблю, как средство для жизни принимаю. У меня даже сын не знает, что я... того... Прячусь. Война-то, видишь, куда корни пустила... этим я с ней и повязан.
Иван Павлович вздохнул и замолчал.
- Расскажите,— попросил Вековой.
- Грязь это, и вспоминать не люблю. Пацан я был. Семнадцать лет. Сначала страшно, невыносимо было. А потом ничего, привык, как положено. Но страх всю войну не покидал, чувства-то притупились, а душа все равно вздрагивала. У меня с войны запах остался — земля сырая, сапоги и картошка печеная, да ядреный пот примешивается или масло ружейное и порох сгоревший. Вся эта смесь и есть для меня война. Что там говорить, много хороших людей полегло. Аркадий Александрович считает, что войны вообще могло не быть. Видишь, как поворачивается... Не знаю... Про войну ребятам не рассказываю, слов гладких не нахожу. Желание тогда у многих было: все можно — хватай, бери, рви, пользуйся — война спишет. Трудно преодолеть это желание, ведь мысль всегда присутствовала: убьют не сегодня-завтра. А подвиги... подвиги — это грубое "надо". Наглость и жестокость всегда русского человека вынуждали подвигом расплатиться, до предела они довели, до предела разозлили. Возьмем город, выпьем — и плачу: и себя жаль, и мир, и детей, и человечество... Сколько жестокости »- и все ради чего — идей или вождей? Желают, видишь ли, счастья потомкам, а живых топчут; не понимаю я таких идей, не верю. И не могу я детям этого рассказать. Я им все больше о житье-бытье, случаи интересные разные. Журналов специально понавыписывал. Да и предмет свой не люблю, понимаешь, дело военным не бывает... Рассказывать о войне — и произносится-то глупо, легкомысленно. Ты думаешь, мне легко учить убивать? Убивать как можно больше, когда хотят убить тебя? По мне — не учить этому вообще. Пусть они убьют нас, а мы их — нет. Все равно толку в лишней крови не будет. Только это никому не докажешь.
Рясов замолчал, задумался, машинально погладил маленькое яблоко, положил его на верстак, взглянул на часы:
- Без пяти двенадцать! Давай, Сережа! И не спрашивай ты меня больше, такой войны уже не будет.
7. 1 января. Перевертыши