Довольный, уверенный Буряк подсел к столу.
Он, как заметил Сергей Юрьевич, был явно навеселе и пришел, скорее всего, на разведку, по настоянию жены.
Вековой недолюбливал физика, который это пре красно видел и в зависимости от ситуации иронически, снисходительно или насмешливо относился к "молодому да нелепому".
На педсовете, как я писал, Буряк похвалил Векового, но не потому, что был заинтересован его преподаванием (он давно и глубоко плевал на педагогические новшества), ему просто не терпелось поддеть, уколоть жену, которую он ненавидел открыто и безмерно.
Худощавый, с вечным чубом, зачесанным на правый бок, не лишенный, на мой взгляд, элегантности и привлекательности, физик — прямая противоположность жене — и в полноте, и в элегантности, и в привлекательности. Она, по выражению самого Буряка, "просто баба", но замечу от себя, что у нее, в отличие от мужниного, более логическое и изворотливое мышление, она представляет тот многочисленный человеческий тип, который в любом коллективе является эпицентром сплетен и инициатором тайных обсуждений всех и вся, в том числе и своих лучших приятельниц. Не знаю, как и почему женился на ней Буряк, но могу сказать наверняка: жену свою он опасался, хотя частенько ей изменял, что ни для кого не было тайной и служило неисчерпаемым поводом для долгих, скрашивающих малособытийную жизнь поселка разговоров.
К скандалам и дракам соседи Буряков привыкли, как привыкают жители привокзальных улиц к грохоту и свисткам тепловозов.
У Буряков росли дети — трое, и мне всегда было жаль их старшую десятилетнюю девочку, ей приходилось быть молчаливой свидетельницей безобразных баталий, чинимых "интеллигентными" родителями. Ее глаза, кроткие и хитроватые, светились огнем знания нечистоты и порочности жизни.
Я беседовал со Степаном Алексеевичем, даже грозил ему, но все продолжалось по-старому: он путался с молодой глупой лаборанткой, которую я, при всем желании, не мог заменить другим человеком. Где взять? А в последнее время, по свидетельству слухов, и сама Буряк из желания мести завела шашни с вербованными кавказцами... Впрочем, я несколько отклонился.
Буряк продолжал говорить, не замечая, что его грубое вмешательство раздражает Сергея Юрьевича.
- Ты, однако, хитер, отец Сергий. Все монашком, монашком, асам... Ну и правильно! Давай-ка выпьем!— вытащил он из кармана бутылку.
Вековой настроился терпеть в надежде услышать о Наталье Аркадьевне.
Печку он растопил, сухие дрова весело и звонко стреляли в дверцу, запахло кисловатым дымком.
Физик щедро разлил, Вековой чуть отпил из своего стакана и спросил:
- Что она еще говорила?
- Кто?— крякнул и вытер рукавом губы Степан Алексеевич,— Наталья? Ну что, значит, когда пришла, знаешь, как все они — развратник, подлец, из-за него напилась! А они ее, моя и Савина, все выпытывали, кто спирт разводил, кто стелил, за что она заехала тебе...
- Они и это знают?
- Так она кричала, как дурочка, что ударила. Я им говорю — уложите её спать. Куда там, послушали они! Зря ты дверь-то не закрыл на ключ.
Сергей Юрьевич вздрогнул и дико посмотрел на сочувственную физиономию Буряка.
- Ты совсем не так все понимаешь, Степан Алексеевич. Ты ничего не знаешь, я виноват перед ней и в том, что она напилась, и в том, что ударила меня...
- Э, они все так! Что тут не понимать! Я же видел, как она на тебя всегда поглядывала, из-за тебя и в школе вечерами торчала, сама же и не прочь была,— Буряк цинично пощелкал языком.
- Слушай, Степан Алексеевич, прекратим этот разговор. Здесь дело серьёзное и совсем не то, о чем ты думаешь. Пойми, я ничего не хотел. Ты сам сказал — Наталья Аркадьевна заявила вам утром, что не винит меня,— Сергей Юрьевич перешел на крик.— Все это серьёзнее, чем простая пошлость!
- Ну-ну, чего уж там. Мне все равно! Но вот наши дамочки теперь разойдутся, наговорятся, им-то, хоть тресни, ничего не доками Они как захотят, так и увидят, так и разнесут по белу свету. Бабья психика такая. Да ты не переживай! Поточат лясы и угомонятся. Плюнь на них! А Наталья Аркадьевна сама еще будет ластиться, как физики говорят — по закону всемирного притяжения, ха-ха-ха! Опять соскочил! Сядь, сядь, не буду. Целомудричаешь все, хитрец!