Терпение иссякло, Сергей Юрьевич вскипел.
- Слушай, Степан Алексеевич, шел бы ты домой, а? Ты же поиздеваться пришел, забирай свою бутылку и топай!
Лицо Буряка исказилось злобой, сладенькая дружеская улыбочка исчезла, пьяные, широко раскрытые глаза моментально сузились.
- Ну смотри, парень! Я к тебе по-хорошему... Смотри... доумничаешься! Видали мы таких — жаждущих!
Он сунул в карман бутылку, нахлобучил шапку и, угрожающе хмыкнув, ушел, оставив дверь открытой.
8. О наивности и сумасшествии
Сон избавил его от мрачных мыслей, вернул надежду.
На другой день он пришел ко мне спокойный и сдержанный.
А вот я к его приходу вконец изнервничался и отчаялся.
Записка, которую я нашел на столе, ничего не прояснила, а наоборот — настораживала и породила дополнительные сомнения. Привожу ее полностью:
«С Новым годом, дорогой Аркадий Александрович! Что вам пожелать? А впрочем — самого себя, быть самим собой, потому что в вас - Доброе Начало. Вам должно стремиться к себе, а не менять себя. Простите, я, подлец, не пришел к двенадцати часам, как договорились. К тому же я испортил трем нежнейшим существам праздник и персонально виноват в отвратительнейшей истории, о которой вам наверняка доложит сегодня же Савина. "Черт дернул дерзости мои"... увлечься этим умом (полузапыленным)! Но, но, но — мне хочется верить в человека, каким бы он ни был, и я все-таки отлично встретил Новый год! Мы выпили две бутылки: коньяк и водка — и не опьянели! И все потому, что было о чем поговорить. Тоскливо же вам было одному! А Рясов — чудесный человек! Универсал! А говорит! Зря вы глотаете столько димедрола, будете как вяленая рыбешка. Температура у вас 37 и 9. Плоховато. Никуда не ходите, я зайду. Бегу в школу и спать, спать...
Как жаль бедную Наталью Аркадьевну!
Выздоравливайте, ваш С."
И я ждал, когда он придет, не шел к нему сам, и не только потому, что был болен. Мне было обидно, что после лаборантской он отправился не ко мне, а к Рясову, и когда пробило двенадцать, долгое ожидание вконец сломило меня, в раздражении я слонялся по квартире, бессильный утолить тревогу и задетое самолюбие.
Снова безжалостно наглотался димедрола. На этот раз таблетки не подействовали, и ночь превратилась в изощреннейшую нескончаемую пытку. Мучили боли в желудке. С кем случалось нечто подобное, тот без труда поймет мое болезненное состояние. В такие безжизненные черные часы в самую пору покидать этот свет, кажущийся предельно бессмысленным и жалким.
Все думал:
"Стоит ли переживать, если он не хочет прийти объясниться, честно рассказать все? Если не приходит, значит, чего-то боится, в чем-то не прав? Написать после всего случившегося записку в таком легкомысленном тоне! Мог же он догадаться, что я буду беспокоиться! Да кто он мне — друг, сын? Жил да был без него сорок девять лет и проживу остатки. Собственно — разве я не привык ошибаться в людях? Сколько верил, сколько раз возгорался: один, единственный, вечный друг, тот, с кем можно смело идти по жизни. Стыдно! Романтиком был, им и остался, как твердила жена. На что надеялся? Чего хотел? Истины? Дружбы? Взаимопонимания? Смех, да и только!"
Но эти мысли не успокаивали. Я понимал, что Вековой мне и друг, и сын, и большее — то безымянное, что не передашь словами, что не полно будет назвать смыслом, надеждой, верой, мечтой. В эту ночь я постиг, как дорог он мне, я раз и навсегда утвердился, что отныне жизнь его неотделима от моей.
Наступило отрезвляющее утро второго января.
В обед примчался Вековой.
Встретил я его взъерошенный, бросился помогать снимать полушубок, суетливо усаживал, улыбался, налил крепкого чаю, который до его прихода подогревал каждые полчаса.
Попав под напор моего одержимого отеческого внимания, он немного растерялся и без вопросов, не терзая ожиданием, спокойно и обстоятельно рассказал как все произошло.
— Да, наплодил ты себе врагов,— улыбался я, довольный, что наговоры на Векового оказались все той же слепостью савинской бдительности.
Как я мог в нем сомневаться, к чему так бессмысленно переживал?
- Черт с врагами-Буряками,— проговорил он задумчиво.- Я вот решил Наталье Аркадьевне письмо написать, вернее, уже написал, просидел над ним два часа. Я прочту, потому что боюсь, что опять... ущемлю ее, что ли.