Я был подавлен. Вековой пытался ободрить меня, заставлял плясать и толкаться, чтобы не замерзнуть.
Представьте темноту, свечу на полу, огромные тени по окнам, стон, гул и треск, сменяемые тишиной и хриплым дыханием двух дико пляшущих существ на краю азиатского континента, на вздыбленном ветрами острове Средняя школа № 5 — забавная картинка! То и дело задувало наш компас-свечку, и тогда мы бросались искать и заделывать пробоину, глотали снег, резали о стекло руки, но не сдавались. Мы были оторваны ото
всего мира, и наш огромный, дрожащий, скованный льдами корабль терпел крушение, мы чувствовали себя моряками и боролись, словно действительно должны были пойти ко дну...
К утру буран поутих. Поселок пробивал узкие лабиринты в гористых сугробах, подсчитывал материальный урон и залечивал раны. У двух домов начисто снесло крыши. Один человек замерз, еще один схватил воспаление легких.
У директора рыбозавода мольбой и угрозами я выпросил двух слесарей, и мы уже собирались приступить к работе, как снова усилился ветер. Пришлось отложить ремонт до следующего дня.
Вековой остался на ночь у меня, и мы три раза ходили осматривать школу. В эту ночь работы было мало — повалил густой снег, ветер слабел с каждым часом, и к рассвету наступило затишье.
Пока Сергей Юрьевич собирал по поселку мальчишек и расчищал с ними подходы к школе, я искал слесарей, инструменты и паяльные лампы. После обеда приступили к ремонту.
Две недели подряд, впятером, мы подогревали паяльными лампами трубы, меняли батареи в холодных и грязных школьных помещениях. Не было рабочих, не было стекол, не было батарей и не было шифера, и все это нужно было доставать, выбивать, вымаливать.
Вековой и Рясов помогали как могли: стеклили, лазили на крышу укладывать шифер, таскали батареи, которые привезли на вездеходе из города. Работа спорилась, но тут выяснилось, что чертежи системы отопления утеряны, а мы не могли разобраться, почему-то в одном, то в другом месте не циркулирует вода; дело приостановилось.
Ребята были в восторге. Буряк отдыхал, наши дамы приятно проводили время дома, нисколько не переживая о случившемся, вероятно, уверовав в пословицу: "Бог шельму метит" (шельму — значит меня). Каждый день, "в час назначенный", звонили из гороно, мыли-лили холку, торопили с ремонтом, глубокомысленно мычали в трубку, обещали помочь деньгами и помогали, сунув нищенский пятак; так что к концу этой эпопеи Рясову с Вековым за участие в ремонте я не выплатил ни рубля.
Занятия для старшеклассников решили проводить в интернате, но что это были за занятия! Сидеть приходилось на кроватях тесной кучей, ученики и учителя не раздевались, писан, неудобно и ничего не писали, хоть фильм снимай, как в двадцатые годы проходили уроки политграмоты.
Я, как очумелый, носился с чердака в кочегарку, ссорился по телефону с начальством, выслушивал эгоистичные жалобы учителей, споры и перебранки слесарей и, разбитый, еле добирался до постели, чтобы забыться долгожданным сном.
Неизвестно, сколько дней нам пришлось бы искать причину поломки, если бы у нас не было универсала Рясова. Кропотливо и упорно он исползал буквально всю школу, деловито обстукивал трубы и молчал. А в один прекрасный день, поколдовав на чердаке, уверенно, не обращая внимания на раздраженных слесарей, велел залить воду.
Залили, раскочегарили, подождали, побегали, пощупали, заулыбались — система ожила, медленно повсюду зашевелилось тепло.
"С чего ради не разобраться, если время есть?"— отвечал на мои благодарности Иван Павлович.
Школу вычистили и вымыли, навели порядок, покрасили батареи, и мои треклятые беды кончились. Тут-то я и вспомнил о Вековом.
Целую неделю мы виделись мельком, он проводил по два урока в день, сидел дома один или с ребятами, редко заходил ко мне, а что самое странное — безо всякого насилия или принуждения отправился в гости к Злобину, с которым вдруг по таинственным причинам, как всем показалось, подружился.
Петр Константинович — человек неприятный не только из-за неприглядной от природы внешности и неопрятности в быту. Меня он отталкивал своим надменным, брезгливым отношением к людям и содержанием мыслей, которые я бы не назвал мизантропически ми, а скорее болезненно-гаденькими.