В поселке Злобин жил давно. Никто толком не знал, откуда он приехал и есть ли у него родные.
Хотя он числился фельдшером в небольшой деревушке, расположенной в трех километрах от поселка и имел там, в медпункте комнату, где находились стол, кровать и часть его нехитрого имущества, все же, каким-то образом, завел себе квартиру и у нас в поселке и ночевал иногда здесь, где также находились стол, кровать и часть его нехитрого имущества.
Когда я приехал, Злобин три или четыре раза посетил меня. Знакомясь, он с порога объяснил причину своего прихода: "Тоска по свежему и умному человеку, то есть умеющему проникнуть в настоящее положение вещей". За несколько часов я узнал его странные суждения о человеке, медицине, государстве, о мировых событиях и так далее.
Друзей и товарищей у него, как он сам признался, никогда не было. Были деловые приятели, но это "народ скользкий, никчемный", хотя с ним, если "с умом быть", можно "существенные дела решать". Точно знаю, что и семьей он никогда не обзаводился, и в свои тридцать с лишним лет любил поговорить о женщинах масляно, с аппетитом.
Я его сразу невзлюбил, но из-за своего характера гостеприимно потчевал чаем и выслушивал до того момента, когда он аккуратно вставал и слащаво желал "приятных сновидений".
В натуре Злобина, во всех его словах и действиях, можно заметить ту пакостную чертовщинку, которая, пока он разглагольствует, вызывает у вас вместе с неприязнью назойливое ожидание какой-нибудь безумной и опасной и выходки.
Мне, например, всегда казалось, что после своей очередной задумчиво-хитроватой улыбочки он оскалит зубы, ядовито засмеется и, выпучив глаза, вытащит из кармана помятого пиджака бритву. Как потом вышло, предчувствие не обманывало меня...
Во внешности Злобина поражал бесподобный нос — горбатый, широконоздрый, в минуты воодушевления он вдруг оживал, начинал неприятии подрагивать, и тогда слушатели смотрели не в глаза, не на губы и даже не в рот, где красовались безукоризненные зубы и суетился острый кончик языка, а напряженно следили за уникальной мимикой этого страстно вибрирующего, говорящего носа.
Петр Константинович пренебрежительно относился к одежде, но любил быть всегда застегнутым на данное количество пуговиц, включая рукава и узкий ворот рубашки.
Беседуя, он часто основательно приглаживал свои жидкие русые волосы грязной длинной расческой. Его руки, татуированные толстыми нитями вен, находились в постоянном движении: почесывали, прихлопывали, поглаживали, ломали спичечные коробки и папиросы, теребили края одежды.
А говорить он любил больше всего на свете, знал все сплетни поселка и ходил из дома в дом, нанося визиты сегодня одним, а завтра тем, кого жесточайшим образом распотрошил вчера. Злобина сторонились, но не прогоняли, встречали лицемерной лаской и шутками, опасаясь его таинственных связей с рыбинспекцией, которая, как ходили слухи, разживалась с помощью фельдшера сведениями о браконьерах. Те же слухи утверждали, что Злобин, якобы, имеет у влиятельных лиц покровительство, возможно основанное на всемогущей рыбе и икре.
Позже я мог убедиться, что слухи зародились не на пустом месте, да и сам Петр Константинович с первой же встречи туманными намёками подтверждал их.
Он часто уезжал в город и пропадал там неделями. Свои нетрудные обязанности по медицинской части исполнял с удовольствием, без раздражения, с педантичной солидностью, но всегда норовил посмеяться над наивной доверчивостью коренных жителей. Пожалуется дряхлая старушка на боль в животе, Петр Константинович ее выслушает, внимательно постукает тут и там, деловито в рот заглянет и с профессорским видом пропишет
пургену или поставит ненужный укол. "Если им какого-нибудь лекарства не дашь, они будут возмущаться и жаловаться, что я их не лечу", — так он объяснял свои опыты.
Пренебрежения к доверчивым пациентам Петр Константинович не скрывал, наоборот: мог в глаза оскорбить, что служило поводом для жестоких драк, о существовании которых мало кто в поселке знал. Путешествуя по квартирам, он об этом умалчивал, да и кто бы ему поверил — на вид он казался неказистым, неуклюжим... Жители деревни на него жаловались, но безрезультатно — замену найти ему не могли, он же, зная об этом, на все выговоры смотрел как на беспомощную формальность.