Вековой насторожился.
До последних слов он слушал Злобина вполуха, спокойно разглядывая его, думая, что человек этот и впрямь неприятный, и странно, что фамилия у него соответствует характеру мизантропических суждений.
Злобин же аккуратными маленькими глотками ежефразно отпивал чай и, не мигая, изучал Векового острым прищуренным взглядом.
- Да-а, души не имеют, веры не приобрели и не приобретут, так как слепыми рождены и за слепых держатся, а душа обретается человеком в веровании, без таковой человек что ни на есть животное, да только.
- Постойте, Петр...
- Константинович,— услужливо подсказал Злобин.
- Как по-вашему, Петр Константинович, душа существует или это выдумка? '
- Какая же выдумка, если люди ее, как только залопотали, так и упоминают. Давно они поняли, что есть что-то, за чем не угнаться плотскому организму... Да я ее сам видел.
Злобин хитровато кольнул взглядом, замолчал и поднес стакан с чаем к расплывшимся в нечаянной улыбке губам.
- Что?.. кого вы видели? Душу?— недоуменно спросил Сергей Юрьевич.
- Ее самую,— не спеша поставил стакан на стол Петр Константинович.— Она мне и заявила: "Ступай к новому учителю, он, как и ты, оскорблен людьми и одинок в этом мире, как ты".
"Что-то он чепуху начинает нести. Дурачится, что ли?"— почему-то покраснел Сергей Юрьевич.
- Я понимаю, у вас нет оснований доверять мне. Да и Аркадий Александрович успел порассказать вам о моей личности. Не понял он меня и недолюбливает, потому что противопоставить мне, кроме старой морали, ничего не может. Я не в обиде, ему не понять, а вот вы... Я вас однажды как в клубе увидел, так понял — свой, то есть, значит, о жизни понимание имеет, и не знал я тогда еще ничего о вашем методе. Глаза меня ваши поразили, и не объясню я сразу, чем... Ну, вы тогда еще в кино с мальчишками пришли, на десятом ряду сидели, а я на тринадцатом — чёртоводюжинном, затылочек в затылочек с вами; вот тогда-то в темноте я и понял ваше отличие от остальных, все кино загадку гадал и разгадал... А тут еще душа заявляет: иди, мол, дождался...
По спине у Векового пробежал неприятный ледяной зуд. Гость балагурил уверенно, не меняя тона, и в глазах у него не было ничего такого, что бы указывало на ненормальность или на желание необычно пошутить.
- Не шучу я! Что вы? Ради бога, не шучу!— воскликнул Петр Константинович.— Я с другими шучу, потому то есть, что презираю их, хотя презрения пиоиды не стоят, так как душой естественно данной не обладают. Евро, монго, негро — пиоиды, одним словом. Они пресмыкаются, слова собственного не имеют и пойдут за кем попало, то есть, хуже, чем животные.
- Вы как-то странно рассуждаете, Петр Константинович, я могу понять, что вам не с кем поговорить, поделиться мыслями, но зачем же...
- Зачем напрямик о самом сущем, вы хотите сказать? Я не провокатор, Сергей Юрьевич, хотя смахиваю внешностью. Я уже привык к ней, а поначалу тоже невольно ужасался... О душе я, Сергеи Юрьевич, серьезно, без прибауток.
Злобин встал и начал прохаживаться возле печки, шурша по полу грубо подшитыми валенками. Когда он поворачивался спиной, то Вековому казалось, будто гость тайком беззвучно смеется, но фельдшер доходил до конца печи, круто разворачивался — желтоватое лицо было прежним — губы жестко сжаты, взгляд сосредоточенный, без насмешки...
- Полное право вам, Сергей Юрьевич, не верить. А я расскажу всё! Слушайте!— остановился Злобин у стола.
Глаза его загорелись исступлением, неудержимым желанием высказаться до конца, а последние слова он выкрикнул напыщенно и помпезно, явно обещая нечто ошарашивающее.