- Случилось это позавчера. Я лежал в медпункте поздно вечером, примите к сведению — трезвый как огурчик. Я люблю иногда полежать без света... минутки больно чудные бывают, одиночество приходит, и с ним презираешь все на свете, бывает, и себя самого... Навалилось на меня состояние меланхолическое, даже заплакать захотелось: умру, одинокий, ненужный и так далее, что в эти минуты в голову приходит... сами знаете. Так вот — стемнело, лежу я на голом матрасе, руки за голову забросил и думаю: "Что это последнее время при необычных вариантах Наталья Аркадьевна сниться стала?".
Нос вечернего гостя неприятно дернулся, глаза сузились, скрывая довольный блеск зеленых зениц.
- Да, да, Наталья Аркадьевна, думаю, часто сниться стала, а видел-то я ее от силы раз пять, не больше, и в гостях у нее ни разу не бывал. Не правда ли, странные ассоциации? Значит, так думаю, а сам в потолок смотрю. Потолок-то еле виден, сумерки. Вот я и настроился было встать да в поселок податься, как вдруг замечаю!.. Наверху, над моей головой, пятнышко появилось, будто огонек какой…Решил я, что свет из окна так странно падает, а у самого сердечко бум! бум!— и холод в пятках. И что вы думаете?
- Что?
- Вижу — растет пятнышко, и представьте!— сел на табуретку Злобин. - Растет пятнышко и зеленеет! Зеленеет! А меня в то самое мгновение как бы неимоверной тяжестью в матрац вдавило, двинуть членами не могу и в горле комок встал. А престранное это пятно доросло до размеров небольшого круглого зеркала и застыло, то есть увеличиваться перестало. Я сглотнул слюну, набрал воздуха побольше и хотел было завизжать — такой ужас до корней волос продрал,— и не могу завизжать, язык не двигается. А мысли о себе исчезать стали, будто меня нет, а есть — я и пятно, и я о нем плохого не думаю, то есть бояться его перестал...
Чем дольше говорил Петр Константинович, тем упоённее выговаривал каждое слово.
- Молчу, а на зеленом пятне две темные точки появились, не скажешь, что глаза, но очень похожи, и словно бы энергия из них полилась... Оторваться нельзя! Шоковое явление как бы, прострация… Вдруг голос — не в комнате, а внутри меня, словно сам я себе говорю, но как-то глухо, независимо от мыслей, которых, к подробности сказать, и не было. Вот голос этот резко и заявляет: "Знаешь, что давно пора у нового учителя быть — а лежишь. Твой это человек, как и ты его. Оба вы одного рода. Заждался ты его в одиночестве, а он тебя. В смерти его истина, а твоя — во мне, большего тебе жизнь не даст". Именно так заявление и прозвучало. Каждое слово внутренности раздирает, в пот бросает, как от смертельного приговора, а пятно в такт — то уменьшается, то расширяется, то уменьшается, то расширяется, будто хохочет, то есть зрачки-крапинки в такт прыгают. Секунды две после заявления посветилось и сужаться стало. Раз — и исчезло! Тяжесть пропала, пришел я во власть над телом, вскочил, пальто и шапку схватил и не помню как в поселок долетел. На другой день в медпункт и не показывался, дверь там открытой оставил, тешил себя, что все мне приснилось. А тут услышал про новогодний инцидент, ваш то есть с Натальей Аркадьевной, и поразило меня: я тогда на кровати о ней сначала подумал, а потом о вас уже голос говорил, и тогда я не знал об инциденте, чувствуете связь, а?
Вопросительный взгляд фельдшера заставил Векового подняться.
- А при чем тут душа? Действительно — снилось вам, и во сне вы с открытыми глазами лежали, или разыграл вас сосед какой-нибудь,— раздраженно заключил Сергей Юрьевич.— Вы водку пьете?
- Э, дорогой Сергей Юрьевич, здесь-то и вполне естественный промах у вас выходит! Сон от яви отличить умею. Сам сомневался и очень бы желал, чтобы сном все оказалось. Соседи у меня тупые, им до таких розыгрышей не догадаться ни при каких фантастических озарениях. Невменяемым меня от роду не видели. Пью я редко, исключительно редко, потому как народ буйный, все ножичком норовит, да и врагов у меня порядочное количество имеется. А насчет мозгового аппарата моего вы зря думаете. Как же, думали! Я, если и безумен, то не безумнее вас буду с вашей теорией... бессмертия.
Бессмертие, как видно, готовилось для решающего выпада, и неожиданная хитрость произвела предполагаемый эффект. Сергей Юрьевич не смог скрыть смущения; поразила не осведомленность Злобина, его вывело из спокойствия то, с какой коварной тонкостью было сделано сравнение двух вариантов безумия.
В который раз угадывая его мысли, Петр Константинович быстро пояснил: