Молодежи у нас не было, за исключением учительницы химии, приехавшей за год до появления Векового. Молоды были (относительно моего возраста) англичанка — тридцати трех лет, ее ровесница — учительница младших классов, физик Степан Алексеевич Буряк и его жена Анна Самуиловна — учитель математики. Ему тридцать шесть, она на два года старше. Работала тогда еще пионервожатая, девочка после десятого класса, провалилась с поступлением в институт, да лаборантка — к тридцати — вот и вся "молодежь". Остальным за сорок-пятьдесят, не исключая физрука, полноватую и сильную женщину Викторию Львовну Фтык, ей исполнилось сорок четыре, задорнейшая натура, надо отметить, и не без избытка эмоций, которые постоянно заводят ее в непробиваемое упрямство.
Когда я, наконец, понял, что этот молодой человек — преподаватель, то горько посетовал на судьбу: какого лешего она насмехается надо мной?
Интересно, сколько он продержится в нашей глухомани, куда и пешком-то не доберешься, а на транспорте простого смертного не пустят — пограничная зона, видите ли!
Разозлился я тут разом и на гороно за такие подарочки, и на это чертово, всеми ветрами продуваемое место, и на этого новоявленного педагога в помятых джинсах и серой куртке-ветровке, небрежно накинутой на белую футболку. Солидности и строгости ни грамма, а когда рассказывал о прогулке в лесу, усиленно и беспорядочно жестикулировал. Вот вам и воспитатель!
Но первое впечатление обманчиво. Хотя и потом в нём не замечалось "педагогической" солидности и "учительского" себялюбия, он был несравним, когда проводил уроки литературы. Он оказался истинным подарком судьбы, мучеником настоящего дела.
О "странном ведении уроков" первой узнала англичанка Ксения Львовна. После урока Векового они пришла в учительскую: рассеянно и раздраженно перебирала какие-то бумаги в шкафу; минуты три сидела в задумчивости на стуле, и явно не собиралась делиться впечатлениями.
Заметив, что Ксения Львовна собирается уходить, наша завуч громко спросила:
Ну, как, Ксения Львовна?
Непонятно отчего Ксения Львовна, с неприсущей ей экспрессивностью, фыркнула: "Фанатик!" — и поспешила за дверь.
На следующем уроке в десятом классе присутствовал я.
Вековой вошел сразу после звонка и нетерпеливым жестом посадил учеников. Сегодня на нем были застиранные вельветовые брюки и белая с черными полосками рубашка. Открытый ворот.
Он остановился возле окна, посмотрел на улицу и, не оборачиваясь, неожиданно громко сказал: "Ветер".
Ученики переглянулись, а он повернулся и стал спрашивать:
— Вы знаете, сколько написано о ветре? И о солнце, о тучах, о березе, о дубе, о море? Зачем? Зачем человеку писать о природе? Зачем останавливать беспрестанно меняющееся? Все равно на бумаге
не будет так же прекрасно, как в жизни. Тем более не отразишь человека? Или отразишь? — он снова смотрел в окно, — Толстой, Достоевский, Бунин, Чехов — отразили, показали человека? Он ли там — в их рукописях, в их поисках истины, или их выдумка? А что, если все мы ошибаемся? Существует же самообман? Тогда стоит ли вам изучать литературу?
Ученики оцепенели
некоторые опустили головы, словно стыдясь откровенности учителя, другие все больше поддавались гипнотической силе слов, вызывающих в душе смятение.
Сергей Юрьевич спрашивал долго, и мое сознание наполнилось вопросами, они застигали врасплох, на них невозможно было ответить сразу.
Я очнулся, когда Вековой подошел к столу и открыл журнал.
Борисов, — ученик поднялся, и Сергей Юрьевич спросил:
Как зовут?
— Вас? — не понял ошеломленный Борисов.
- Меня — Сергеем Юрьевичем, а тебя?
- Сергеем.
- Тезки, значит. Садись. И отвечать будете сидя. Странно, и у вас в журнале не проставлены имена, — как будто между прочим бросил Сергей Юрьевич и продолжал знакомство с классом, успевая вписывать имена и говорить.
— Заранее предупрежу вас — у меня плохая память на имена, а фамилии я тем более не запоминаю. Фамилии — это для государства. Помните — Платон, Аристотель, Диоген? Прекрасно, без всяких закорючек... Вы задумывались? А теперь мы будем искать выход сообща, насколько, конечно, это возможно... Я о вере: тысячи, нет, миллионы людей верили в бессмертие. Вы знаете об этом? Почему им хотелось сохранить свою плоть, свою душу, имя свое?.. Бессмертен ли наш язык? Придет, быть может, время и расплавит книги, цивилизации? Или человек победит, достигнет большей власти, ему будет больше доверено? Природой? Вселенной? Разумом?.. Да, класс у вас небольшой, тем, впрочем, и лучше. Вы, наверное, удивляетесь мне? — он поднял голову и обвел взглядом лица.— Поверьте, я не для эффекта, вы самые старшие в школе, с вами можно говорить, нужно говорить обо всем. Мне же дано право учить вас, а через раскованную речь, через то, что меня тревожит и восхищает, я хочу подойти к самому главному... Поскольку у нас урок русской литературы, то самое главное на данный момент — художественное произведение.