Вековой налил в стакан чая и сказал устало:
- Давайте начистоту. Чего вы ждете от меня?
- Я, Сергей Юрьевич,— привстал и навесился грудью над столом Злобин, - я ведь уже спросил: о бессмертии то есть. А вы раздражаетесь, скрытничаете.
- Ничего я не скрываю! Дело в том, что в этой, как вы ее называете, теории, есть неприятный, точнее, не в вашу пользу пункт. Потому я и…
- Я понимаю, понимаю!— сокрушенно замотал головой Злобин.—
- Вы оскорбить меня боитесь. Уверяю, не стоит бояться! Я, Сергей Юрьевич, готов слушать. И почему я должен обижаться на вас? Жизнью-то, надеюсь, не вы заправляете, или вы?
Он засмеялся дребезжащим, мелким, с пристонами смехом, стараясь скрыть нахлынувшее вдруг волнение, но тут же разом умолк, вероятно сообразив, что смех может обидеть Векового.
- Я человек надежный, Сергей Юрьевич, я все восприму как положено, не сетуя на судьбу. Объясните, пожалуйста,— примирительно вымолвил фельдшер.
Вековой почувствовал себя неловко. Услышав заискивающие нотки в голосе фельдшера, он засовестился: Злобин гораздо старше, во всём старается угодить. А честно ли такое внимание принимать как должное, и всё-таки продолжать чуть ли не высокомерно относиться к человеку, к тому же, если ты сам забрался в этот тупик?
- Я объясню кратко, Петр Константинович. Но прежде давайте условимся - обсуждать сегодня мы ничего не будем. Мне еще возвращаться в поселок,— он посмотрел в окно,— совсем стемнело.
— Конечно не будем! Я и сам здесь не останусь, не ночую здесь совсем. Боязно!
Решили идти вместе, и дорогой обстоятельно поговорить.
Петр Константинович собрался в две минуты, не стал убирать со стола, погасил свет, повесил на входную дверь замок.
Сергей Юрьевич ожидал его на тропинке, смотрел в звездное небо и неторопливо думал, что судьба действительно коварная, неуправляемая штука — забросила в глухомань, где должно неизвестно сколько прожить, неизвестно что пережить, зачем-то общаться с назойливым странным человеком, который, якобы, несмотря на разницу в возрасте, чем-то походил на него, самого Сергея Юрьевича — там, в каком-то далеком промежутке прошлого, когда вес еще только зарождалось, а будущее представлялось неизмеримо долгим и неясным...
— Ну что, двинулись?— бодро спросил подбежавший фельдшер.
И они пошли. Вековой впереди, мимо тускло светящихся окон, мимо колодцев и столбов, по узкой тропинке, не произнося ни единого слова до тех пор, пока не вышли на лесную дорогу. Теперь каждый мог двигаться вперед по своей колее, и Петр Константинович уже не беспокоился, что не расслышит долгожданных слов Векового, который, словно листая пожелтевшие страницы времени, вел свое невиданное повествование, вдохновленный вниманием тайги, плотно подступившей к дороге живой массой тысяч древесных тел..
12. Вечный студент
Встречи продолжались, но я должен опустить их описание, так как впоследствии суждения Злобина о "теории" в целом и об особой ее части еще всплывут в неподходящую для Сергея Юрьевича минуту. Могу лишь, опережая динамику повествования, объявить: фельдшера действительно неприятно задел вышеупомянутый пункт этой "теории", он много раз пытался всевозможными доводами опровергнуть Сергея Юрьевича, но не в самой идее, против которой он просто не умел выдвинуть обоснованных аргументов, а в некоторых деталях, вызывающих у тертого Петра Константиновича массу эмоций и зудящее желание отрицать всю гипотезу в целом. А если говорить определеннее, он отрицал не отрицая, наивно и упрямо надеясь, что Сергей Юрьевич уберет неудобные положения, заменит их более терпимыми и приемлемыми, будто правильность и вообще существование мысли зависели от желания и воли Векового. И притом Петр Константинович как-то уж очень активно раболепствовал перед Вековым, явно продолжая чего-то добиваться.
После рассказов Сергея Юрьевича я должен был несколько изменить свое представление о Злобине. В его голове, помимо чертовщины и банальщины, роилось порядочное количество интересных, здравых мыслей, которыми он поспешно поделился с Сергеем Юрьевичем.
Меня и раньше поражала талантливая способность Злобина тонко подметить и точно сформулировать невидимые простым глазом особенности и скрытые задатки в характерах давно известных мне людей. Он, как и Вековой, умел определить в человеке сокровенное, скрытое подчас под достаточно прочной оболочкой нажитого. Как бы не играл, как бы и что бы ни говорил исследуемый субъект, Пётр Константинович легко определял в нем главное, для чего ему не обязательно было знать человека долгое время. Возможно, этот редкий дар и поспособствовал формированию жесткого злобинского мировоззрения. Общаясь с Вековым, он выдавал суждения по разнообразнейшим темам.