Ничего не скажу, активно работала голова фельдшера. Но как бы она ни работала, как бы ни старался Пётр Константинович избавиться от непонятного тяготения к Вековому, от влияния его убеждений и идей,— все-таки споткнулся он о «пресловутый» пунктик, полностью определивший существо злобинской натуры, и не выдержал его всевсасывающий мозг душевной борьбы и разоблачающего осмысления, чего и опасался Сергей Юрьевич, поджидая фельдшера на тропинке в вышеописанный вечер…
Посёлок привык и приспособился к зиме. Можно было подумать, что здесь никогда не бывает лета. По самые крыши занесены одноэтажные дома, погребены сараи; горы грязного льда у колодцев, подмяты сугробами ветхие зигзаги заборов; дым из труб; унылые остовы берёз и тополей; собаки; неповоротливые прохожие да немерзнущие ребятишки с санками. И еще ветер — этот бесконечный суетник, безжалостно мотающий ветви деревьев...
Носятся циклоны над Татарским проливом, сталкиваются в жестокой схватке, с яростным безразличием обрушиваясь на все, что попадается на пути. И одним из первых встречает их безумство маленький, нелепо расположенный поселок, не имеющий дорог, которое связали бы его с миром. В периоды ледостава и весенней распутицы добраться сюда — все равно, что выехать по собственному желанию за границу, а зимой неделями можно сидеть в аэропорту, ожидая лётной погоды, коротая вьюжные дни, топя печь, грея на плите студёную воду или слепо уставившись на искаженные изображения в телевизоре. Трудно вообразить, что где-то есть иное и нет этого острого чувства заброшенности.
В школе Сергей Юрьевич все успешнее занимался с ребятами. По-прежнему репетировали спектакли, читали и спорили. К театральной деятельности подключились пионервожатая, лаборантка, англичанка Ксения Львовна и Рясов. Да что говорить, в одном из спектаклей я тоже исполнял небольшую роль и испытал сладкое чувство, когда спектакль довольно успешно прошел в нашем клубе. В репертуаре теперь появился Шекспир, и ребята мечтали показать его городу, а там – чем черт не шутит — и по области бы с небольшими гастролями!
Как и прежде, Сергей Юрьевич запирался в классе и что-то писал и писал.
В один из вечеров он сказал мне, что в поселок собирается приехать его давний приятель, который вот уже семь лет с перерывами учится в университете и все с ним не разделается, а в этом году и вовсе захандрил, добрался, наконец, до последнего курса и, кажется, решил отказаться от диплома.
А в конце февраля Вековой показал телеграмму и кратко пояснил "Виктор Забавин едет". Сказал задумчиво, наверное, вспомнив что-то. Постоял, отрешенно постучал себя по носу телеграммой и рассеянно вышел в коридор.
Вечный студент прилетел в понедельник на АН-2.
Сергей Юрьевич его встретил, дал отдохнуть с дороги, а вечером привел ко мне.
Выглядел Забавин не по возрасту молодо, прилежно зачесывал назад короткие русые волосы, открывая панораму обычного лба, украшенного редкими морщинами, нижняя из которых пролегала как раз над дугами очков. Оптические стекла удачно увеличивали любопытные колкие глаза, искусственно делая их главной достопримечательностью почти круглого лица.
Держаться Забавин пытался раскованно и непринужденно, но в его спонтанности чувствовалась давняя комплексность и затаенная девичья робость, в этом легко было убедиться, увидев его без очков: глаза делались, как у всех близоруких людей, беззащитными, движения становились неуклюжими и растерянными. Мне показалось, что он больше хотел казаться компанейским и коммуникабельным, чем был таковым на самом деле. Его разговорчивость за столом, поспешный и громкий смех на любые шутки, серия пестрых вопросов о здешних делах, небрежные словечки, анекдоты - все эти детали в скором времени подтвердили мои догадки о его настойчивом стремлении замаскировать действительное состояние души.