- Ну что, Витя, остаешься здесь?— спросил его Вековой, когда мы напились чаю и сидели у телевизора.
- Что за вопрос! Зачем же я сюда ехал? Конечно, останусь.
- Вот и мило, у нас в школе как раз кочегар на пенсию уходит, тебя устроит такая работа?
- Меня, Сережа, все что угодно устроит, а кочегаром тем более, лучше и не придумаешь. Мне здесь нравится — ветра, говорят, сильные, и снегу много, океан рядом, людей мало — что еще надо для творчества! Мне стыдиться нечего. Кем я только не работал! И кочегарил, и дворничал, и сторожил, и грузчиком был, так что мне не привыкать, сам знаешь. Ты тут, я слышал, развернулся, мне о тебе всю дорогу мальчишка рассказывал. На тебя это совсем не похоже, ты же не собирался всерьез учительствовать?
- Да я и теперь думаю, что учитель из меня не вышел, хотя Аркадий Александрович пока не гонит.
- Не хитри,— улыбнулся я.— Прибедняется, а сам общество взбудоражил, революцию в ребячьих умах произвел, врагов себе нажил, меня, старика, оживил...
- Врагов — это ему запросто, но я смотрю — и друзей тоже?
- Ты нам лучше расскажи, что у тебя произошло, почему ты бросил учёбу? Мне невнятно написал, я понял, что коллеги тебе помогли?
- А кто же еще? Они самые. Сам знаешь, дубизм преподавания в универе, чем мозги только не забивают — чем угодно, лишь бы не касаться насущного. Скукота и варварство ужасное, ни одного толкового преподавателя. Помнишь Александровскую? Единственный человек, так и ее выжили! На занятия я ходил через пень-колоду, но это бы ничего, а тут на меня кляуза поступила от одного диктатора, дескать, я политически неблагонадежен, агитирую, у кого-то на квартире бываю. Вожжи натянули, несколько бурных бесед с деканом, до экзаменов не допустили и — гуляй, Витя!
- Ты о девушке какой-то писал: или она, или универ.
- Я тебе потом расскажу... тут такое дело...— зашептал Забавин.
- А ты привыкай, у меня от Аркадия Александровича секретов нет.
- Потом. Говорю же — потом!
- Влюбился?— громко спросил Сергей Юрьевич, не обращая внимания на недовольство Забавина.
- Ну почему ты всегда наобум лезешь?! Почему я должен перед тобой отчитываться? Прошли те времена, когда я тебе в рот заглядывал и жил, подражая тебе,— вспылил Виктор.— Тебе тогда многое ясно было, потому что ты из армии пришел, а я желторотиком!
- Причем тут армия? Если кто-то раньше родился или понял что-то быстрее других... А тогда мы все были...
- Это я - другой?
- Наверное, другой, или ты не изменяешься?
- Нет, ты не в этом смысле о других сказал, ты заявил: некто понял быстрее других.
- Ну и что?
- Это я - другой?
- Если желаешь, то ты все тот же, хотя в тебе заметны некоторые перемены.
- Ты меня не путай!— злился Забавин.— Я для тебя всегда игрушкой был, костерчиком, у которого весело руки можно погреть. Это поначалу ты говорил со мной серьезно, потому что сам тогда рос, своего не имел, а потом отошел от меня, начал разочаровываться.
- Ты не другой, ты какой хочешь, успокойся.
- Не смей смеяться!
Этот странный разговор накалялся с каждым словом. Я понял, что в прошлом отношения между ними имели не совсем дружелюбный характер; вероятно, они частенько ссорились. Вековой не изменил тона, а вот в глазах Забавина замелькали ожесточенные искорки, выкрикнув последние слова, он не утерпел, вскочил и заметался по комнате. Совершенно забыв о моем существовании, он продолжал:
- Ты, Сереженька, накуролесил в свое время! Нет, я тебя не виню! Но ты когда-нибудь думал, что твое влияние губит людей, что я не без твоего влияния университет бросил? Ты-то проскочил, я не виню, чудом проскочил! Ведь заражал-то всех ты, ты бучу затеял, организовывал и экспериментировал. Всех в сомнение ввел и исчез. А Ирина! Может быть, она и была моим счастьем, а ты ни себе, ни другим. Ты меня ни на что способным не считал! Ты не говорил, а в глубине души-то думал. Думал же?!
— О господи! Хочу тебя уверить, что между тобой и кем бы то ни было я не вставал, мне не до интриг было, а теперь какая разница, что я о тебе тогда думал — человек меняется. Ты что, за этим и приехал — старое ворошить? Но у нас нет никаких счетов, я так полагаю. Ты, Витя, до сих пор, как видно, прошлым живешь. Извини, мне кажется — ты до огня дотронулся, обжегся, но не загорелся. А теперь... новых людей нет, одни воспоминания, и боишься снова уйти в гущу открытий, боязно одному? Тихо сам с собою вспоминаешь свое бурное прошлое и упиваешься им, мол, и я любил, и я изведал. Для себя, быть может, ты и открываешь что-то новое, но это новое в старых рамках — прочных, дорогих, но дав но уже тесных.