Досадливо махнув рукой и болезненно поморщившись, Вековом встал, пересел на диван и отвернулся, показывая, что не желает про должать тему воспоминаний, но, помолчав, заметил, что Забавим обиженно смотрит куда-то в угол, миролюбиво добавил:
— Что-то ты с ходу завелся, Витек, еще успеем, если ты хочешь что-нибудь выяснить. Жизнь другая, другой я, другой мир — пойми это! - Да, я, наверно, влиял на группу людей, но влияние мое было пошло, ничтожно... Я не писал тебе о себе сегодняшнем, потому что ты сказал, что сам будешь жить, сам все выяснишь. И ты порвал отношения. Ну, сам так сам — я всегда уважал инициативу и не стал тебя упрекать, но я же пытался довериться, а ты это желание принял за насилие. Многое из прошлого не люблю вспоминать и ненавижу себя в нем — слепого, озлобленного, загнанного, по мелочам ранимого. И не собираюсь умиляться детской непосредственностью и юношеской слепотой, как это делают.
- Ты подобное детям преподаешь?— повернулся Забавин.
- И это тоже. Главное, что бы я хотел в них видеть, это постоянный поиск верного разрешения любых сомнений, настрой на то, что если все считают явление прекрасным, то это не значит, что оно обязательно должно нравиться и тебе.
Забавин сел в кресло, вытянул ноги, поправил указательным пальцем очки на переносице и раздраженно заговорил:
- Ты из них будешь делать закомплексованных, болезненно рефлексивных людей. Во что они будут верить? Для того, чтобы жить в постоянных сомнениях, необходимо иметь громадную волю. А если у них ее нет? Ах, скажешь, воля воспитывается! Ну, а если сама жизнь
заставляет делать не так, как хотелось бы поступить? Ты оглянись вокруг: люди запутались, закостенели, устали бороться. Все равно делать, ты скажешь. Ну как же, блаженным нужно быть! Но ты не видишь, как соединить людей, как воодушевить их. Нет, я считаю, что всё, что в обществе происходит,— объективно и, в принципе, естественно и разумно. Ты вот когда-то в пахари собирался, да не пошёл, занимаешься интеллектуальной деятельностью, а требуешь от пахаря сомнений, творчества....
Сергей Юрьевич быстро отошел к окну.
- В скором времени мне так или иначе с землей дело иметь придётся, - сказал он, не оборачиваясь,— чтобы работать от души, нужно быть уверенным, что результат твоего труда будет полностью использован. Я делаю мизер, а могу больше — мне не дают. Но пока я одержим своим трудом, пока здоров, я буду делать по совести, здесь в школе, когда пойму, что кончился из меня учитель - в пахари пойду и знаю — пахарь из меня неравнодушный получится. Когда обрел смысл, можно жить с любовью к жизни в любом месте.
Забавин хихикнул, посмотрел заговорщически на меня и спросил:
- О! Что же это за смысл?
- Зря ты так, Витя. Я смотрю, озлобила тебя армия, добрее ты был и проще. Лечиться тебе нужно, от прозы жизни, от слишком ярого понимания "объективной необходимости".
- Смотри-ка, какой психолог! Армия меня, может быть, и озлобила, а тебя? Тебя в свое время придавила, ну ты, конечно, выкарабкался, и теперь на вершине!
- Слушайте, ребята, а давайте выпьем за встречу хорошего винца?
Не дождавшись ответа, я подхватил Забавина под руку и повел на кухню, попросив помочь принести посуду.
- Ты что, Виктор, в первый же день поссориться с ним хочешь? Ты присмотрись получше. Он мне кое-что рассказывал о тебе и о прошлом. Я думаю, он очень изменился, а ты его по-старому воспринимаешь. Скоро ты поймешь, что ошибался,— сказал я, подавая Забавину поднос со стаканами.
Он пожал плечами, ничего не ответил, но на какое-то время мое либеральное вмешательство приостановило его агрессивность.
Когда мы устроились за журнальным столиком, Вековой сам вернулся к теме былых отношений. Он говорил о своих ошибках и сожалел, что тогда так и не научились дорожить друг другом.
- У нас же были периоды радости, были моменты мудрости и взаимопроникновения. Редко, Витя, но были. Каждый пошел своей дорогой, и у каждого свои пейзажи, свои встречи и праздники. И может быть, кто-то успеет дойти... все зависит от методов и средств, с помощью которых осознаешь жизнь и находишь контакт с музыкой души…