Забавин выделывал такие бессюжетные выкрутасы, так вуалировал свои образы, что с первых строк легко было догадаться, чем закончится произведение, то есть оно ничем не заканчивалось: двое уходили в сторону восходящего солнца, потому что "нужно было жить", в другом случае телепатический цветок — одушевленный и разумный, что-то наподобие гения, покуражась и понаделав чудес, бесследно исчезал, и всюду становилось "тихо-тихо, и земля тосковала по красоте и свету", а в следующем варианте молодая личность приходила на берег моря, встречалась там с другой "темной" личностью - старухой, и между ними начиналась кошмарная, как из сновидений, ужасов, философская беседа, старуха пророчила гибель всему живому, в том числе, и молодой личности, а под конец "всепреобразующе" бушевал мировой катаклизм.
Три года Забавин не писал рассказов, это и понятно: сначала он был в армии (откуда вынес печальные впечатления, но не прочь был порассказать о своей «хорошей» службе — без унижений и холопства, и часто пытался оправдывать сильных мира сего с помощью прямолинейных мерок неписаных армейских законов, что у него, как он и сам догадывался, плохо получалось), а потом ему не хватало присутствия Векового.
Но зато он ежедневно вел записи в блокнотах.
До смешного доходило: разговариваешь с ним, и вдруг, ни слова не говоря, он хватается за блокнот и убегает куда-нибудь в угол записывать ослепившую его мысль.
Поначалу я недоумевал и был недоволен такими импульсивными выходками (посудите сами, все происходило так, будто вас нет рядом), но позже понял, что странность эта невинная, она происходила от желания самоутвердиться и потому эгоистически пренебрегала ближними, явно выказывая болезненность самолюбия.
Вековой говорил, что блокноты эти Виктор начал марать сразу после школы. Их у него скопилось такое множество, что автор мыслей и сам, читая старые записи, не в силах понять их первоначального смысла, потому что фразы вписывались коротко, без объяснений причин, вызвавших желание остановить озарение. Виктор повсюду носил один-два блокнота, в минуты здравомыслия у него появлялось желание сжечь их все до единого, о чем не раз заявлялось во всеуслышание, но вскоре он забывал о своем обещании, и все продолжи лось по-старому.
Помимо чудовищно запутанных идейных рассуждений и новостей дня в забавинских блокнотах периодически появлялись места, куда крупными буквами набрасывался план будущей жизни, и где, всегда по пунктам (арабские и греческие цифры, алфавит) обозначалось одно и то же: срочно бросить курить, интенсивно заняться спортом, чтение философии Древнего Мира, поменьше разговаривать, написать программную вещь, быть внимательнее к людям и, зачем-то, за кратчайший срок овладеть английским языком.
Здесь, в поселке, последний пункт он начал осуществлять с помощью учительницы английского языка, которая рада была избавиться от скуки любым способом, но с остальными пунктами у него как-то заладилось.
Внимательнее к людям он не мог быть уже потому, что, выполняя обет молчания, игнорировал тех, кто обращался к нему с вопросом. Он был чувствителен, но как-то однобоко, гипертрофированно, так что, изнемогая от любви к людям, в чувственном припадке размахивая руками, мог запросто съездить близстоящему по уху. Курить он любил, особенно папиросы, и после демонстративных явлений о твердом пожизненном решении бросить раз и навсегда, курил тайком до тех пор, пока однажды не закуривал при всех с таким видом, будто никогда ничего не обещал и никому ничего не должен. Спортом занимался, опять же, не регулярно: побегает два дня по утреннему морозу, начинает кашлять и тогда спит до обеда, если, конечно, в этот день не нужно идти на дежурство.
Я помню его идею пропагандировать классическую музыку. Для этого он решил организовать в школе кружок, разработал темы, читал специальную литературу, и на первых занятиях у него бывало много народа, но потом число любителей классики резко сократилось. Заходил и я ни эти вечера, но не часто, и не из-за презрения к музыке; я понимаю люди разные и у каждого свои странности, но не мог я не раздражаться, когда Забавин ставил Бетховена и в такт музыке начина и постукивать о пол подошвами, дергаться и издавать ритмические звуки.
Он часто жаловался на сердце, говорил, что оно болит от нехватки воздуха, оттого, что подолгу сидит на одном месте. Он действительно сидел часами, но программная вещь не удавалась.
Читал он не только древнюю философию. Начал, например, Герцена "Былое и думы", я через неделю спрашиваю: "Понравилось?", а он отвечает, что читать пока не стал, так как мало знает о девятнадцатом веке и сначала должен проштудировать учебники по истории.