Он закончил перекличку — для меня, захлопнул журнал и встал.
- А что такое художественное? Вы знаете? Вот ты, Андрей, — показал он рукой на одного из лучших учеников школы, — знаешь? Сиди, сиди.
- Художественное,— замялся Андрей, — значит... воображаемое... Нет, правдиво отражающее действительность!
- Почему правдиво? Разве не бывает не правдиво, а художественно?
- Наверное, бывает.
- Например?
- Например... Демона на свете нет, а у Лермонтова есть, — нашелся Андрей.
- Да, конечно, хотя смотря что понимать под словом правдиво. Может быть, правдивость художественного в способности автора незаметно овладеть нашими чувствами, эмоциями, разумом? Или в бескорыстном желании, в потребности художника видеть мир своим существом — неповторимым и уникальным; каждый оценивает мир по-своему, а почему мы взгляд одного человека на ту или иную вещь называем правдивым, а взгляд другого — ложным, когда от разности взглядов — поиск, движение? Не убивать же человека, если он видит то, чего другим не дано увидеть? Или убить? От зависти? Сохраняя безопасность?.. Один мой товарищ говорил, что художественное — попытка объяснить свой ум, понять его и самого себя, что произведение — это одно из дерзновений на преодоление времени и смерти, что художественное — это то, к чему через человека стремится природа, потому что сама она не художественна. Я думаю иначе, но сейчас не будем говорить об этом. Задумывайтесь над различными, даже хорошо вам известными и понятными словами, и вы поймете, что каждое слово
бездна, неоднозначно, и порой ни за что не постигнешь его сути, а постигать-то нужно... — улыбнулся он.
Я не задаюсь целью описать весь урок. Кое-что из сказанного им я успевал автоматически заносить в блокнот, и у меня сохранились эти записи. Перечитывая их, я подумал, что в тот первый урок он ничего такого необычного не сказал, хотя говорил много, делая, казалось, лишние отступления. Но в бесконечных вопросах, которые он задавал, звучало одержимое стремление знать что-то, обладать чем-то, и создавалось впечатление, что на многие вопросы ответить мог бы он один.
Каждый урок он начинал по-новому, я часто присутствовал у него в классе и со временем понял, что основной его прием — не использовать никаких педагогических приемов.
Произведения он помнил отлично, и когда цитировал — навевал атмосферу далекую, но переживаемую всем существом вашим. Что и говорить, владел он аудиторией легко и уверенно.
А в тот день я был раздражен.
Я не понимал, зачем это желание ошеломить подростков вечными вопросами? Я испытал болезненное смятение, которое вызвало острое желание противоборствовать натиску молодого учителя.
Тот урок был необычен еще и тем, что Вековой не называл дат рождения и смерти авторов, а, описывая историческую ситуацию или пересказывая сюжет произведения, говорил в настоящем времени, что особенно поражало, и, наверное, от этого, прошедшие или вымышленные события представлялись сегодняшними, воскрешаемыми сопереживанием. Никто не заметил, как прошло время.
Прозвенел звонок, и я поймал себя на мысли, что сожалею о скором возвращении к надоевшей действительности. Сергей Юрьевич, не давая домашнего задания, вышел из класса.
Ребята, словно по команде, повернулись ко мне...
Я не проверял планы уроков, предоставив заниматься этим делом неугомонной Савиной, но нужен был предлог, чтобы высказать свое мнение, и в учительской я попросил у Векового план.