Всем, естественно, захотелось услышать рассказ.
Злобин забыл о своих агрессивных планах, польщенный принятием в круг доверенных лиц (когда Забавин просил рассказать Векового о "теории", фельдшер радостно хмыкал и кивал каждому слову отказа), зарделся от удовольствия, по-хозяйски откинулся на спинку дивана.
Разлили свежий чай, Сергей Юрьевич сходил в прихожую и вернулся с рукописью.
- Ветер,— кивнул он на окно.
На желтоватой поверхности сугроба в хаотичном азарте бесшумно гонялись друг за другом стайки глупых снежинок; время от времени какая-то невидимая сила врывалась в этот танец, вовлекала тысячи новых лучистых бабочек в белый снеговорот и резкими сухими горстями швырялась ими в окно: "Живы ли там?.. Живы ли?.." И снова, спустя секунду,— извечная круговерть суетливых безвольных частичек. Как из другого мира, еле уловимо, доносился лай дворовых собак. Вековой открыл тетрадь, погладил пальцами морщины на лбу, предупреждающе кашлянул и прочитал заглавие:
Душегуб
Собственное, личное, родное воображение сводило Родникова с ума.
Всё, в том числе и сотни вероятных мелочей, было взвешено, решено, обдумано, и Родников твердо знал — что там знал! - был уверен, как и в том, что родился на планете Земля,— что убьет, но даже эта холодная каменная уверенность в правоте раз и навсегда решённого не могла загасить пророческое пламя воображения. Предстоящее роковое действие, словно вязкая туманная пелена, плотно обволакивало воспаленное сознание и сотни катастрофических сцен с калейдоскопической быстротой и предельной ясностью воссоздавали психическое состояние, тот неизбежный период, когда все будет сделано, когда бесстрастная память вновь и вновь будет проявлять призрачное наваждение — то, что было и чего не было, но что могло бы быть, что предполагалось и не случилось, но проживалось плотью и кровью в другом, бестелесном мире, существуют вопреки отрицанию, по прихоти и воле твоей же внутренней гипнотической силы.
И Родников день за днем, состояние за состоянием, оценивал, взвешивал, разбирал будущие действия и их последствия; мозг в гигантском напряжении впитывал фантастическую информацию, тело плавилось от тяжести раскаленной головы, он всё чаще чувствовал себя дряхлым и немощным — ненужный пророк, заоблачный старец.
Это чувство было настолько сильным и явным, что безвольно опускались руки. "А стоит ли? К чему стремиться, если все заранее известно и пережито?" Нет, нет! Еще ничего не сделано! Все впереди! Должно. Предстоит. Будет. И тогда пространство заполнял рой колких настырных вопросов: как убьет? где? когда?— и что бы Родников ни делал, куда бы ни шел, где бы ни находился, он не мог от них избавиться.
Среди знакомых ему было немного легче, и он шел к людям, подолгу говорил с ними, о чем-то спорил, сухо и как бы простужено смеялся, если вокруг смеялись другие, и снова начинал вздыхать свободно и радостно, но неуловимое обманчивое спокойствие длилось мгновение, а затем мучительным напоминанием, превращаясь в изощреннейшую пытку, в пространстве сознания красочно и объемно хохотала демоническая картина будущего убийства; страх горячей волной вливался в тело, грозно надвигалось понимание обреченности, хотелось заткнуть уши, зажмурить глаза, незаметно обмануть, растворить отчаянье в хаосе спасительного сна, где фантастические сюжеты громоздятся один на другой, где ты непонятным образом присутствуешь всюду и испытываешь происходящее то явственно, зримо и чутко, то туманно, поверхностно и отстранённо.
Сколько снов! Сколько лиц! Какая бесконечность! Где же ты действительно живешь, там ли — в плазме необъятного сознания или здесь — в многобрачном железобетонном городе-чреве, среди истлевших первородных страстей и неизменных преобразований?
***
Можно жить как все. Зачем тебе ненавидеть повадки людей, их участь, зачем тебе бунтовать против древнего закона любого общества, если даже варвары не убивали без снисходительного судебного ритуала?..
Кто ты? Раскольников, забитый и униженный средой, подстегиваемый эгоизмом, вдруг возжелавший преодолеть свою ограниченность? Зверь ли, обреченный на подчинение власти инстинктов? Орудие незримого сознания?