Эту старушонку ты слушал вначале равнодушно. Уж слишком она была стара и безобразна, и говорила очень уж несвязно. Ты выудил из ее речи обрывки сентиментальной истории о красивом сыне, который, якобы, режиссер, которого она кормила и одевала, одна, без мужа, и, хотя работала учительницей и тратила много времени на школу, все же смогла воспитать всеми уважаемого, прекрасного человека.
Старушка, сумасшедшая старушка, зачем ты его растила?
Ты с умилением рассказываешь, как он, будучи еще старшеклассником, устраивал дома вертепы, а ты шла к подруге, плела ей, что у вас покрашены полы, и жила у нее, хвасталась своим единственным даровитым сыном. Потом ты стала отдавать ему свою зарплату... Ты считала, что его загулы — переxодный этап, буйство молодости. Он оскорблял тебя, а ты до сих пор рассказываешь об этом с кроткой любовью! Как же!— твой сын был раздражен твоим сереньким образом жизни, твоим мещанством, твоей отсталостью, твоим неумением жить. Он рано начал говорить тебе в глаза "дура".
А потом он уехал и поступил, и учился. Как-то ты отправилась к нему, но он был занят, он стал солидным человеком, он полностью посвятил себя творчеству. Есть ли у него время для сентиментальной, полуопустившейся, полубезумной мамаши?
А тебе было чем гордиться! У тебя был смысл — он!
И ты ему посылала деньги, посылки, ты писала ему восторженные раболепные письма, и он лишь однажды ответил тебе. Он попросил прислать свою кожаную куртку, которую ты дома не нашла и за которой два месяца гонялась по магазинам и, как волчица, счастливая и обруганная, вырвала ее у возмущенной очереди. Ты любишь рассказывать об этой куртке. Ты купила ее на последние деньги, на те жалкие деньги, что скопила, откладывая из своего ежемесячного пенсионного пособия, и ты была счастлива — копила-то все равно для него. Ты уже тогда была неизлечимо больна.
Вскоре он приехал в родной город. Он добился своего, стал режиссером в областном театре, и ему на первое время понадобилась квартира, всего на два месяца. Не с тобой же ему жить. К нему будут приходить люди, друзья, в конце концов у него появилось намерение жениться. И скорее бы! Ты так ждешь внуков, они будут детьми твоего любимого сына. Но тебе не довелось их увидеть, тебе боялись показать, вернее, показывать детям тебя — безумную и страшную. С каким тихим умилением ты оставила ему свою квартиру!
Где ты жила? Твои бессвязные речи умалчивают об этом. Можно было лишь представлять, как ты приходила полюбоваться на него, а он сначала умело тебя выпроваживал, ссылаясь на необычную занятость, а вскоре и вообще перестал открывать тебе двери, на которых появился крошечный стеклянный глазок. К тому времени он получил вполне подходящую квартиру, а ваше жилье держал так, на всякий случай, для неопределенных целей.
Тебя положили в больницу — пока временно, но затем остатки рассудка навсегда покинули твое рыхлое тело. Почему же это произошло? Может быть, потому, что однажды ты пришла к нему в театр, скандалила с контролершами, выкрикивая имя режиссера? Но порыв проходил, ты забывала, зачем пришла.
Тебе повезло
ты проскочила через служебный вход в мир твоего сына. Здесь он работает, здесь творит! Он велик, он твоя кровь! И гордость полилась словесным восторгом. Ты говорила о нем всем встречным, ты дожила до своего часа. Сын! Он идет к тебе! Он зовет тебя в какую-то комнату... Тогда он в бешенстве наговорил тебе гадостей, потом вывел тебя на улицу, обозвав, шипя, ничтожеством. А ты гордо пошла, умиляясь благородству и сановитости сына. Блаженная, ты улыбалась! Юродивая!
Он не знал, как от тебя избавиться, и, наконец, придумал: он запер тебя в больницу, где ты быстро, не имея никакого занятия, кроме бессвязных призрачных воспоминаний о белокуром мальчике, превратилась в животное. Халат на тебе висит, от тебя несет нечистотами, на твоими рассказами смеются, тебя дразнят, ты давно забыла, как звать твоего сына. Твое человеческое имя растворилось во мраке безумия…
Да, она часто рассказывала тебе, ты не слушал, потому что всю историю знал наизусть, и ты не очень-то верил в ее юродивое самоотречение, "сумасшедшая, что возьмешь, мечтает, выдумывает, но если её бредни не фантазия, то..."