Документы остались в кармане убитого. Ни в каких крамольных связях режиссер замешан не был. Политические мотивы? Нелепо и отпало сразу. Месть? Бывшая жена, знакомые, многочисленные друзья, товарищи по работе — все они имели твердое алиби и отрицали наличие врагов у покойного. Претенденты на режиссерское место? Таких не нашлось. Случаев особых ссор никто из опрашиваемых не вспомнил.
После долгих нудных расспросов, ответов и раздумий у следователя сложилось неожиданное, но вполне определенное, документально обоснованное представление о бывшем режиссере: был он человек разумный, не особо желчный, тактичный и уверенный в себе, а неожиданным казалось то, что не соответственно занимаемой должности он вырисовывался обыкновенным средним обывателем из того многочисленного типа интеллигентов, которых следователь всегда недолюбливал — они могли знать обо всем, обсуждать и критиковать все, но оставались пунктуальными исполнителями любых требований сверху.
"Но,— как поучал оперативную молодежь следователь,— свои личные симпатии и антипатии оставляйте по утрам дома. Помните истину: правосудие бесстрастно!"
Дипломатично и настойчиво он опросил бывшую жену режиссера; да, у них были конфликты, но в каких семьях их не бывает? И у кого не бывает симпатичных знакомых? Впрочем, и версия мщения из-за несчастной любви была проанализирована полностью.
Симпатичные произвели невинное впечатление на следователя, не раз в своей долгой семейной и служебной жизни попадавшегося на удочку коварства женской натуры, отчего он давно проповедовал еще одну истину: "Будь ты Холмсом, а всех симпатичных все равно не выявишь".
Да и к тому же навалились новые дела, торопило начальство, и напоследок, для очистки совести, порядком намучившись, следователь посетил в психиатрической больнице мать убитого и попытался расспросить ее о сыне. Кто его знает — могли всплыть какие-нибудь давние кровные счеты. Но сбивчивые бредни сумасшедшей не дали никаких нитей к расследованию.
Несчастная старуха с удовольствием рассказала о белокуром мальчике, так и не вспомнив его настоящего имени. Она раболепно заглядывала в глаза следователю и все спрашивала, когда придет сын. "Скоро",— бормотал он в ответ, задавая себе трудноразрешимый вопрос — как бы он поступил, если бы у него была сумасшедшая мать?
Он не решался обвинять или оправдывать режиссера, который никогда не появлялся в этом заведении. Избавляясь от назойливого вопроса, он переключил внимание на девушку, курившую у окна в конце коридора.
С любопытством и удовольствием он долго следил за ней. Да и кто не любит смотреть на молодых красивых девушек? "Эх, молодость! Несчастная любовь",— напоследок глянул он на девушку и запомнил, как что-то мелькнуло в ее глазах — дерзких и беспокойных.
Это "что-то" мешало обдумывать отчет о проделанной работе, но все же он настроился и выписал самый вероятный вывод:
"Поздно вечером режиссер возвращался домой с вечеринки. Задиристое настроение от приличной дозы алкоголя и агрессивное состояние двух или трех собутыльников, встретившихся ему в подъезде — достаточно пары неловко сказанных слов, резкого замечания, чтобы подобная встреча закончилась трагически..."
"Интересно бы заглянуть сейчас и потом, через десяток лет, в душу тому, кто трахнул по голове этого беднягу",— подумал следователь, захлопнув папку.
Он больше не вспоминал про нерешенное "что-то", ему хватало проблем и забот и без этих черт знает с чего свихивающихся девчонок.
Вскоре, выдержав положенные сроки, дело решено было закрыть.
***
Сможешь ли теперь ты, Тимур, полно и свободно жить?
Кто узнает о случившемся?
Тебе нужно, чтобы знала она — Вера,— и ты будешь доволен?
Не будут ли преследовать твое воображение камень, затылок, глухой звук удара, падение тела, прерывистые шаги?
Ты летишь, сбросив тяжесть проклятия.
Ты свободен!
Город смотрит на асфальт улиц желтыми глазами окон; огненные машины, скуля, уносятся в темноту; на встречу с Верой идешь ты!
Тебе захотелось жить! Вечно жить!
Не безумие ли твое состояние теперь, когда ты понял — вдруг, вспышкой,— что достоин жизни? Заслужил чужой, пусть гадкой кровью? Ты ли пророк?