Наш адрес..."
Вера отложила газету и вышла на балкон.
Нестерпимо хотелось плакать.
Первый день весны! В небе — чистота.
Как холодно! Замерзли руки.
Вера исступленно зажмурила глаза и изо всей силы звонко и протяжно крикнула:
"Тимка-а-а!.."
Внезапно, на брусья перил, на бетон балкона, на жестяной подоконник, путаясь в кудрявых волосах и сбегая с оголенных плеч в открытые ладони плачущей девушки, успокаивающе полил мелкий летний дождь.
15. Издержки
Он закончил, бросил тетрадь на телевизор, залпом выпил чашку чая, бесцельно прошелся по комнате.
Дочитывая последние страницы, заметно волновался, в целом же читал спокойно и медленно, когда настраивался на тон очередной главы, секунд по десять молчал, и тогда явственно слышалось учащенное дыхание каждого из нас, начинавших мало-помалу ориентироваться в действительности, когда вдруг ровное звучание его голоса вновь завоевывало сознание — обыденная реальность проваливалась в головокружительную пропасть, стены расползались в бесконечность, и воображение вырисовывало иной мир, ощущения в котором на какое-то время становились и твоими, бесценными и единственными.
Выходит из кинозала человек и с нежеланием вспоминает, что вот сейчас ему предстоит идти туда-то, делать то-то, что жизнь у него не такая красивая и яркая, как та, что пронеслась на экране, и чувствует, что полтора невосполнимых часа его "я" прожило в волшебном плену кинематографа — и одиноко человеку, и грустно...
Что-то подобное испытали и мы.
Возвратившись к креслу, Вековой пристально оглядел нас и проговорил:
- Это набросок, а не законченный рассказ, да и скорее всего я его дорабатывать не стану.
Наталья Аркадьевна все это время находилась в отстраненном оцепенении, а тут подняла глаза на Векового:
- Да не стоит его дорабатывать. Этого печатать нельзя. Что же получается — все дозволено, самосуд? Человек, как ни крутите, не вправе решать единолично: жить или не жить другому человеку, пусть даже и подлецу.
- Нет, что вы!— воскликнул, взмахнув руками, Забавин,— писать обо всём нужно, и этот рассказ доделывать тем более! Здесь интересный медицинский случай — добродетельная маниакальность! Такое возможно, мало ли чем может быть одержим человек? А напряжение каково, а? Только вот... концовочка несколько мистическая. Куда это он летит? Он же полетел, я правильно понял?
- Он, он,— это ответил за Векового Злобин,— и летит он далеко, Забавин! Мне, Сергей Юрьевич, рассказ безгранично понравился, вы читали, а я наслаждался, хоть и голос ваш страшно звучал. Смотря какой, Наталья Аркадьевна, человек самосуд, как вы выразились, совершит. Некоторым многое дано, и мораль глупая их остановить не сможет, потому что они глубже видят, дальше, то есть. А это что, правда — ну, у Данте, про самый страшный грех?
Я ответил: "Правда".
Злобин не соизволил взглянуть на меня. Уж если он начнет гнуть свое, то ни за что не успокоится, пока не выговорится. Неприятно его слушать в такие моменты.
- Интересно вы мальчика, Сергей Юрьевич, нарисовали, интересно! То есть, с душой. Можно сказать... душелюба в противовес душегубу. Теорию, то есть, осторожно проверяли, а? Намеками, то есть? Что человек на самом деле хочет, то и получает, а? Своеобразно, ничего не скажешь. А... "не убий" все-таки отвергаете!
- Я ничего не отвергаю,— раздраженно вставил Вековой.
- Ну да, ну да, не отвергали, описывали то есть. Прекрасно описывали! Вы, Сергей Юрьевич, как раз и пунктик упомянули в рассказе. Недостойна душа убитого режиссера дальнейшего, и помыслов у него об этой теме и быть не могло. Всё как у меня... Подождите, подождите, я вас слушал, молчал.
А Вековой вряд ли собирался возражать, он просто прошелся по комнате и сел возле меня на стул.
— Я вам, извините, Сергей Юрьевич, вопросик задам, простенький вопросик, неприятный, то есть. Вы, случаем, не с себя историю списали? Больно уж вас напоминает герой наброска.
Петру Константиновичу Вековой теперь не был виден, мешало кресло, в котором сидела Наталья Аркадьевна, потому Злобин приподнялся и с любопытством заглянул за кресло.