Я тоже посмотрел на Векового, который никак не отреагировал на провокационный выпад фельдшера — сидел, расслабившись, смотрел в окно.
- Молчите? Зря, зря. Убийство герой ваш грамотно продумал, и ушёл от возмездия неизвестно куда, а дело закрыли, органы наши в убытке, то есть почета им меньше. А вот если бы, к примеру, разузнать, действительно ли был когда-нибудь убит режиссер?..
- Какой вы наивный человек!— возмутился я.— Если есть фантастика, то не значит, что все писатели сами побывали на других планетах и видели своими глазами то, что нафантазировали. Вы хоть знаете, что бывает и вымысел?
- Знаю, а как же? Только зачем выдумывать такое? Вдруг смута пойдет, беззаконие зашевелится? Душегуб — название-то придумано! По коже мурашки бегут! Неужели он так уж страшен, ваш душегуб-режиссер? Мало ли еще зла на свете? Не мало. И отборнейшего зла. Вон, один народ другой норовит истребить, и массы поддерживают это масштабное убийство. А если убивать человека только за то, что его мать сошла с ума да полоумная девчонка захотела развлекательной жизни и разочаровалась в своих прихотях от той же глупости, то данное обвинение советскому режиссеру и есть что ни на есть махровое зло. Перегибаете вы палочку, Сергей Юрьевич, с такими щекотливыми сюжетиками! Вот мне бы хотелось еще мнение Натальи Аркадьевны выслушать.
- Да какого чёрта, Петр Константинович, вы путаетесь со своими странными подозрениями?!— перебил фельдшера вскочивший Забавил.— Сергей верно поставил вопрос об особом роде подлецов. Может быть, потому люди и агрессивны, что не имеют собственных моральных критериев. Конечно, это спорно, и весь его рассказ — вопрос. Он пытается понять — прав ли Родников? Может быть, стоит издать закон, который бы предусматривал меру наказания за подобные действия, я имею в виду режиссера, он же пагубно воздействовал на души. Об этом стоит задуматься!
- Задуматься? Он не прав, тут и думать нечего. Вы меня, Петр Константинович, спросили, какого я мнения о рассказе? Мне кажется, что Сергей Юрьевич поднимает вопросы, которые уже давно решены. Он не хочет смотреть в прошлое. По законам вендетты живут теперь садисты и варвары.
Вековой тихо спросил из своего угла:
- А что, если бы вы оказались на месте Веры?
Теперь я припоминаю, что, хотя и выглядела Наталья Аркадьевна спокойной, ее маленькие ручки находились в постоянном суетливом движении: то она теребила концы ленточек платья, то потирала ладонью пальцы, то барабанила ногтями о ручку кресла. Очень, оказывается, задел ее рассказ.
— А может быть, я была на ее месте?!— резко повернулась она к Вековому. Лицо ее пылало.— Вы это прекрасно знаете! И все это прекрасно знают! А вы? Разве вы не обманули меня; в принципе, со мной случилось то же, что и в рассказе! Я, как бабочка, полетела на словесный огонь. И я мертва, я не могу жить без вас! Мне все равно, пусть все это знают!
Ее восклицания прозвучали чрезвычайно громко, скандально. После такого признания следовало бы уйти, но Наталья Аркадьевна опустила голову на руки, замолчала; было слышно, как она загнанно вздыхает. Да и некуда ей было идти...
Забавин побежал на кухню за водой. Я бормотал что-то примирительное. Ладно, если бы мы были вчетвером, а Злобин? Он как предчувствовал, что произойдет эта пикантная сцена.
Довольно улыбаясь, поглядывая на взволнованного Векового, Петр Константинович прошелся по комнате, сияющий, остановился у кресла.
— Вот видите, Сергей Юрьевич,— указал он рукой на опущенную голову Натальи Аркадьевны,— а вы о душе! О моей душе скверное представление имеете! Пунктик для меня заготовили. Не стремился я воспитывать душу? Не нёс я добро людям? Приспосабливался? Это ваши слова, конечно, не прямо обо мне, но все-таки... Оказалось, это просто слова, вода, то есть. А у вас налицо — трагический объект! Показали вы свою благородную душу, и девушка влюбилась. Трагедия! Вы в стороне, а душу-то загубили, ха-ха!
Смех в этой ситуации звучал кощунственно. Я не стерпел, грубо попросил Злобина покинуть мой дом. Все молчали, и фельдшер, ухмыляясь, повиновался.
Его не особенно задел мой резкий тон, он, как показалось, и сам был рад побыстрее уйти. Его взбаламутил рассказ, ему хотелось спорить, он жаждал возражений, но Вековой продолжал молчать, и Петр Константинович понял, что стоит произнести еще два-три резких слова, и от Векового можно ожидать гибельного разоблачения, а это никак не входило в злобинские планы.