Когда за ним захлопнулась дверь, Забавин отозвал меня на кухню и, подмигнув, прошептал, что лучше бы коллег оставить вдвоем, а нам отправиться ночевать на квартиру Векового. Так мы и сделали.
Не знаю, о чем именно они говорили в тот вечер, но я видел результат этого разговора: Наталья Аркадьевна стала во всем дружески опекать и поддерживать Векового, она перестала теряться при встречах с ним, выглядела увереннее и хладнокровнее, по всему было заметно, что она сделала решительные выводы, наметила цели и стремилась достойно осуществить их.
Скорее всего, он рассказал ей что-то из своего прошлого. Но это мое более позднее предположение, основанное на частых воспоминаниях, а в тот вечер мы прогуливались по пустынной улице, считали звезды и бурно обсуждали рассказ, совершенно забыв о печальном откровении Натальи Аркадьевны.
— Он действительно мог писать этот рассказ с себя,— заявил Забавин.— Я по его максимализму сужу. Он человек крайностей — про или контра. И я помню, он работал одно время в какой-то больнице.
Я ответил, что навряд ли с самим Вековым произошел идентичный случай, что своим рассказом он проверял заповедь "не убий" и хотел показать, что есть тип подлецов, которые должны подвергаться действенному разоблачению.
- Вы думаете, он действительно верит в бессмертие?— спросил после некоторого молчания Забавин.
- Думаю — верит.
- Да... с него станется. У него способность заражать творчеством. Я, по молодости, видел в нем что-то, ну, сверхъестественное, что ли... В университете те, кто рядом с ним был, начинали писать, кто стихи, кто прозу. Всем любым путем хотелось доказать ему свою незаурядность. Одно печально — смешно и болезненно это выходило, потому что боялись.
- Боялись?
- Да. Жизнь кипела вокруг него. Как бы заразиться боялись, какой-то напряженности в нем или бескомпромиссности. Ведь прими его всецело, пришлось бы со многим порвать, круто меняться. Он мне говорил, что порой сам себя боится, природы своей. Я видел, как он ломал и высмеивал себя — вот это в нем поражало и притягивало. Теперь могу признаться: его сущность качественно изменилась, и, если честно, я давно понял — он пишет не от тщеславия, а от идеи, он экспериментирует. Он хочет познать — в нем это желание неистребимо. Он художник свыше. И ему, в отличие от многих наших писак, не грозит вырождение от обеспеченности и славы. Но рядом с ним находиться опасно — кажутся мелкими собственные планы и начинает работать самолюбие, слепнешь, поэтому я что-то упустил... А теперь после армии мне не подняться, я хочу посмотреть, что сможет он.
Грустно прозвучало это горькое признание Забавина. Я не мог прямо осудить или же поддержать его. Я его понимал.
Все втайне ждали: к чему же придет Вековой, чего он достигнет?
Он заставлял размышлять, зажигал надежду, убеждал, что помимо борьбы за материальное благополучие и профессиональный престиж, есть нечто большее, действительно достойное человеческого рождения и сосредоточенности сознания; своим отношением к жизни он показывал — есть силы в каждом, поднесите спичку, и вспыхнет огонь души вашей, не бойтесь, не заливайте его, берегите и поддерживайте, его жар закалит ваши души, вы обретете звание Человека, вы постигнете предначертанное вам и вами...
Рядом с ним удобное благородное созерцание превращалось в подлость, верилось, как ни странно, не только в его творческое внесмертное будущее, но и в неподражаемое свое, и к себе в прошлом лютовала ненависть. С ним было и страшно, опасно, и надежно, интересно.
Печально, что идеи его остались неосуществленными. Где же ты, одержимость людская, где несокрушимое стремление к тайне, к неизмеримому?
Занимаемся обывательскими меркантильными проблемами, рабски зависим от развития производства, раздражаемся, когда кто-то отрывает от сладкого покоя, от уверенности в завтрашней сытости и зовет к долгому и трудному процессу совершенствования души и человеческих отношений, и в трусливой ярости готовы перегрызть глотки за посягательство на протухшие яйцеклетки наших самомнений.
Связать искусство с лопатой не так-то просто. Он стремился это делать.
Учительский труд — черный, здесь что посеешь, то и пожнешь, здесь нужно уметь видеть почвенную природу каждого ребенка, предугадывать, что на ней вырастет, определять, чему давать расти, а что успевать выпалывать; здесь нельзя ошибаться, опасно, преступно расслабляться.