Вы забыли свои детские ощущения, вы забыли о пытливости незаполненного, юного, жадного до всего ума, вы очерствели, сдались и потухли, вы калечите детей. Вы не пытаетесь встать на их место, посмотреть их глазами на себя. Вы научились умно говорить, а это не значит, что вы обрели право учить. Вы орудия, а не учителя. Вы давно работаете ради денег и не хотите признать этого, хотя, может быть, начинали иначе...
В любой науке есть неоткрытые вершины, нужно указывать дороги к ним, иметь мужество повести за собой и самому быть готовым встретить любые неожиданности. А вы? Вы учите подчиняться, приказываете: сядь! встань! отвечай! Дети видят, что вы примитивны и равнодушны, что вы безответственны при всех ваших нравственных принципах. Зачем им теоремы, формулы, цитаты, даты, если они почувствовали с первого класса, что их учат насильно, что сами учителя работают без интереса. Учение без любви порождает цинизм и лицемерие; вы, попросту говоря, учите не любить. Топчетесь на одном месте, вживаетесь, вы давно пришли и пытаетесь среди болота выбрать местечко посуше.
День за днем внушаете: жизнь прекрасна, рассказываете сказки о неизбежной победе добра над злом, о доблестной дружбе, о фундаментальных открытиях, но вы не учите бороться среди настоящего, сегодняшнего зла, потому что сами, прямо или косвенно, состоите у него на посылках. Какое же потрясение переживают дети, выходя в жизнь! Они покидают школу и страдают от недоученности, а крохотный уголок абстрактного знания заставляет их души тлеть страхом перед действительностью. Они видят, что все проще — жизнью правит тупая сила, а не знания и стремление к прекрасному, и всюду, всюду надломленные, измятые цветы...
Вы опасны, вы верите в могущество быта, вы преклоняетесь пище и собственному телу. Вы привыкли подчиняться. Вы забыли о бесконечности. Вы разучились мечтать... Я говорю возвышенно? Нет, я понимаю, что идет медлительнейший процесс, вас тоже изломали, вас учили еще худшие учителя, но должен же кто-то сказать вам правду, правду о вашем деле...
Стихийное волнение в учительской началось с первых же слов и постепенно переросло в непрерывный, мощный гул протеста. Савина несколько раз решительно вставала в намерении прервать оратора, но я, сидевший в двух шагах от Векового, отрицательным жестом останавливал ее отчаянные порывы. Вначале растерянные лица сменились на ехидные и ожесточенные, а затем стали сплываться в одну озлобленную безликую массу. К концу обличительной речи я вспотел от этого дантового зрелища.
Казалось, еще минута — и они разорвут Векового на части. Я недоумевал: зачем ему это, всё равно других учителей нет, и он это прекрасно знает? Этих же переделывать поздно.
Да и, честно признаться, я немного струхнул.
Вековой намеревался продолжить, но секундной паузой воспользовался Буряк.
— Вот вы, драгоценный Сергей Юрьевич, заявили, что мы работаем впустую, вбиваем в головы формулы из учебников, не горим и не плавимся. Это вам не нравится. Что же, юноша, вы нам можете привести в пример? Какой метод преподавания вы предлагаете? Может быть свой — вопросительный? Ха-ха! Ну вот что, милый вы наш, вы!— Буряк вскочил и указал пальцем на Векового.— Вы развращаете детей, а не мы! Они все поголовно читают художественную литературу, им наплевать на физику и математику! Им на все наплевать! Они вступили на дорожку, которая ведет черт-те куда!
Пронесся восторженный гул одобрения. Схватка началась.
— А вы сумейте сделать так, чтобы им и физика была интересна, чтобы они, для начала, заинтересовались судьбами Ландау, Планка, Эйнштейна, Циолковского. Эти люди несли в себе идеи, их жизнь и их цели — неразрывное целое, но сначала — их жизнь, а потом уже идеи. Вы покажите детям человека живого, думающего, и тогда они заинтересуются формулами, им самим захочется понять — к чему так неудержимо стремились великие. А вы приходите, лениво или деловито смотрите в план и гоните урок, положив перед собой для страховки учебник. Вы откройте им свое сердце, сознайтесь — одержимы вы своим делом или нет, действительно ли вы его любите — тогда за вами пойдут или от вас отшатнутся, вы же лицемерничаете, боитесь откровения. А мой метод, как вы говорите, не так уж плох. Вернее, нет никакого метода, я вместе с ребятами хочу во всем разобраться, и не делаю вид, что все знаю. Как можно жить без любимого дела, без постоянных открытий? Смешно? (Буряк громко хмыкнул). Вы же УЧИТЕЛЯ!