Сергей Юрьевич устало вздохнул и иронически заключил:
— Для чего я вам все это говорил? Думаю, может быть, у вас в отместку самолюбие начнет работать в другую сторону.
Он постоял в сомнении — стоит ли еще подливать масла в огонь?— посмотрел в колкие глаза и вернулся на свое место.
Минуту длилась предгрозовая тишина, потом кто-то свирепо выплюнул: "Наглость!", и общество зашипело, как жир на сковороде.
Бледная, с дергающимися губами, поднялась Савина.
- Все... что здесь... произнес этот... человек — оскорбление! И мне, и всем нам!— сдерживая невиданный гнев, проговорила она.— Я много лет работаю в школе, у меня опыт... и все знают, что ученики уважают меня. Им интересно на моих уроках!.. И не только на моих!
- Это самообман!— не выдержал Сергей Юрьевич.— Они просто вас боятся. И вы во многих успели посеять зерна лицемерия, особенно в девочках. Поощряете заискивание, приближаете и выделяете тех, кто вам льстит, и это безобразнее всего...
- Аркадий Александрович, почему вы молчите?! Вы же видите — он нагло оскорбляет всех нас!— возопила Савина.
Я оглядел лица уставившихся на меня и равнодушно ответил:
— Вы ведете педсовет, Валентина Марковна, почему я должен затыкать людям рты? Я не жандарм, тем более, Сергей Юрьевич вас не оскорбляет, а обвиняет. Как член нашего коллектива, он имеет полное право высказывать мнения по работе любого из нас.
Галдеж начался необыкновенный! От меня ожидали пресечения или хотя бы примирительных фраз, а я вдруг отстранил себя от всякого судейства.
Педсовет почувствовал волю. Можно говорить, о чем вздумается — так были истолкованы мои слова савинцами. Таившаяся за кулисами неприязнь, без костюмов и грима, прорвалась на сцену.
В бой ринулись свежие силы.
— Да, да, да!— перекричала всех и добилась внимания Буряк.— Мы тупицы, мы калечим этих детей! А вы?! Вы же полоумный! Вам не только школьников, но и грудных младенцев нельзя доверять! Вы им начнете говорить о какой-то блаженной вере, вы будете призывать их к вершинам! Вы из них будете делать маньяков, одержимых
поисками давно известных истин! Вы мешаете людям жить, весь поселок стонет от вашего присутствия, вы всех довели до негодования! Вы тут нагло выкали, и я вам заявляю — вы!— вы превозносите больного Достоевского и воспитываете в учениках потребность в крайностях. Это преступно!
Она поперхнулась и зашлась кашлем.
Вековой довольно улыбался. Похоже, ему нравилась эта каша.
Его улыбка была тут же замечена. Виктория Львовна Фтык шумно прошла к столу, будто к трибуне, и водрузилась своим тучным энергичным телом над бушевавшим обществом, заменив вышедшую из строя Буряк.
- Он улыбается! — указала она огромной рукой на Векового.— Вы молоды, молодой человек!
- Разве это плохо?— наивно спросил Вековой.
- Юродствуете, ехидничаете? Вы мне скажите: может быть, и я свои уроки веду не так, как надо? У меня на секциях паломничество, я не всех желающих могу записать...
- Секции — это одно, Виктория Львовна, а вот уроки ваши — дело другое. Извините, вы все упражнения показываете на пальцах, руками.
Все-таки Сергей Юрьевич начинал злиться; не стоило ему задевать больное место Виктории Львовны — ее полноту.
- Да я!.. У меня дети выполняют нормативы! Они любят физкультуру!
- Конечно, любят, у них потребность в движении, чему вы, кстати, не рады. Вы не можете...
- Ну да, вы все можете!— интеллигентно прокричала из дальнего угла англичанка.— Я не отрицаю ваших успехов, но вы действительно оскорбляете людей старше себя как по возрасту, так и по педагогическому опыту. Я бы на вашем месте извинилась.
- Извините, конечно же, ради Бога, извините!— встал Сергей Юрьевич.— Я говорил, что не собирался отзываться отдельно о каждом, мои слова адресованы всем. Сознаюсь, было желание разобраться и в своем, как вы говорите, вопросительном методе... Оскорблять и унижать я никого не стремился. Возможно, я не прав — обвиняйте, возражайте, спорьте, но аргументировано.