- Что же это за цель?— хохотнул Буряк.
От звука его голоса все вздрогнули.
Незаметно своей речью Вековой нейтрализовал агрессивность савинцев. Услышав Буряка, они пришли в себя и недовольно, но не так дружно, загудели.
- Если вы до сих пор не поняли, то это более чем странно. Зачем вы живете?
Буряк покраснел, такого вопроса он не ожидал.
- Это никого не касается. Это мое дело, почему я здесь должен философствовать?
Вы домой спешите? Зачем — жить? И не оправдывайтесь своими детьми, скажите честно, что вы живете только потому, что родились, а остальное вас мало беспокоит.
Попытки перекричать друг друга оказались безуспешными, но вот встал Рясов, беззвучно сидевший у дверей. Его нейтрально уважали, он редко говорил и никогда не менял тона, спокойного, степенного. В нетерпении ожидали его слов.
- С чего ради злиться? Странные люди, все естественно знают, что Сергей Юрьевич прав и гораздо талантливее нас всех. Он имеет право говорить в глаза всё, что думает, потому что говорит не ради выгоды, а ради дела. Он настоящий учитель. Смешно на вас смотреть... Те молодцы, что без дела по поселку ошивались да на уроках наши обглоданные нервы трепали, где они теперь? В театральном кружке. А Мишка Сагов, всеми нами отвергнутый,— книжки запоем читает, конструирует что-то, и, между прочим, учиться
лучше стал. С чего бы это ради? А разве не ясно? Я был на уроках Сергея Юрьевича, он о ваших математиках и физиках такое успевает рассказывать — спасибо скажите. С революцией связывает, общий подход делает и нисколько у вас хлеб не отнимает. Наоборот! Я старик, а и то по-новому захотел учить и себя и ребят. А мы вот тут, как лягушки, квохчем, а сами холодными остаемся. Сделали из обучения игрушку — поиграли, хватит, выбрасывай — всю жизнь учить дураков нету, вкалывать надо. А его ученики после школы и учиться будут и вкалывать ради истины, слепыми и обманутыми жить не будут. Мучиться будут? В этом и есть, наверное, основное — прекрасный результат учения Сергея Юрьевича. Душою мучиться, значит, желать лучшего, так я сегодня пони
маю.
- Правильно!— выкрикнула Наталья Аркадьевна.— Интересно ребятам стало. Слушают, а не спят, глаза осмысленные, вопросы задают!
Савинцы зашушукались.
— Еще увидите, чем эти задавания вопросов кончатся, глубокомысленно заявила Ксения Львовна. Послышался смех.— Чем? Я вам, Сергей Юрьевич, могу ответить: разрушением личности, деградацией. Видела я подобных вам! Философские копания в наше время приводят к недвусмысленным выводам и последствиям. В славные греческие времена еще можно было безвредно философствовать, тогда все только начиналось. А сейчас — зачем? Мне становится не по себе от ваших вопросов — мне! А каково подросткам? Не всем дано гореть, кому-то нужно заниматься обыкновенными земными делами. Ваш подход к литературе вызывает в неокрепших сердцах тревогу, состояние неразрешимых сомнений, тяжелый, непосильный самоанализ.
Ксения Львовна увлеклась. Неизвестно, до чего бы она договорилась, если бы не вмешалась почтенная Савина.
— Не в этом дело! Вековой попросту отвергает министерскую программу, у него нет уважения к гуманным традициям, а это уже не что иное, как самовольство и анархизм! Экспериментирования на живых людям нам не простят. Здесь вам не лаборатория, молодой человек! Не он один в ответе за свои проделки, но и все мы, и вы тоже, Аркадий Александрович! Почему вы молчите?
Я встал.
- Я могу вам ответить. Сергея Юрьевича вам в обиду не дам. Вы уже писали жалобы в гороно, пишите и дальше, но его дело свято, я вам заявляю: под свою ответственность разрешаю не составлять планы уроков, если, конечно, вы можете преподавать без них!
Ненавистное чувство возникло у меня тогда к савинцам, и в порыве я осмелился заявить о планах, хотя острой необходимости в этом не было. Я давно взял под покровительство Векового и Грай, избавив их от назойливого контроля Савиной; для неожиданной проверки у них имелись старые планы, а все остальные на бумагомарательство не сетовали, хотя были бы рады освободиться от ненужной работы.