Обвинительная речь Векового привела его в тихий восторг. Тоненько посмеиваясь, он слушал и повторял, подбадривая мою проклятую болтливость: "Забавно, забавно". Потом о чем-то задумывался, садился в угол, опускал голову и молчал. Посидев так минут пятнадцать, уходил, не забывая попросить передать привет Сергею Юрьевичу. Позже я понял, что он специально являлся в отсутствие Векового с целью выведать у меня кое-какие факты, чего и добился, сыграв на моей неизживаемой доверчивости.
Как-то в конце марта Злобин шумно ввалился в нашу обитель и во что бы то ни стало решил дождаться "молодую бестию" — так он за глаза, якобы в шутку, начал называть Сергея. Я заметил: лицо у Петра Константиновича старчески осунулось, побледнело; он совсем перестал следить за своим внешним видом — ногти длинные и грязные, валенки измазаны синей краской, костюм помятый, щетина по скулам. Дело было в субботу вечером, и мне показалось, будто Петр Константинович чуточку навеселе: то приходил понурый и задумчивый, а тут с порога:
- Здорово живете, смутьяны! Соскучились небось по мне? Без меня вам никуда нельзя, а мне без вас. Не примете в свое вековое общество — трагедия выйдет, на всю жизнь радости лишитесь!
- А Сергея нет еще,— спокойно охлаждаю его.
- А я ждать буду. У меня для юной бестии сюжетик припасен. Хороший сюжетик-то, генами попахивает. Он же о генах любит порассуждать. Вот мы ему приятное и сотворим, а?
Я молчу.
Всегда говорил Сергею: ну что ты со всякими идиотами знакомства заводишь? Только и ждешь, когда кто-нибудь из них финт выкинет или в историю втянет. Был у него знакомый — наркоман, бугай эдакий; не знаю, что их связывало — начнет этот наркоман говорить — всякую чепуху несет, пошлит, а Сергей его остановить не может.
Когда плохо сделается, ему любят душу раскрывать, наверное, потому, что он слушать умеет. Романтические девчонки к нему в универе цеплялись, проходу не давали, увидели в нем современного Христа, он им о вселенной, о литературе, они и уши развесили — давай стихи и романы писать. Дообщался до того, что повлюблялись в него, как кошки. И моя университетская любовь втрескалась. Ненавидел же я тогда Векового! В отчаяньи драться лез... Но время прошло, вылечило.
Много часов он уделял, знакомым этим, а сам мне жаловался, что устал от них, что надоело их просвещать и подбадривать. Избавился от поклонения, когда уехал из города.
Приезжаю, а здесь то же: Наталья Аркадьевна и Злобин на нем свихнулись. Рясов часто заходит, вопросы задает — интересный мужик, говорит редко да метко, ученики по пять раз на день забегают, Сергей с ними спектакли репетирует, книги им читает, спорит, как мальчишка. С ребятами и мне весело. А читает он отменно, особенно стихи. Он одно время пил жутко. Тогда все пили, а он бросил — воспитывал себя, волю закалял. Пессимист был жуткий, стихи мрачные писал: "...услышит, как крик его в бездне заглохнет, которая жадно глотает умы".
Перебродил и в книги ушел. Читал много, писал стихи и рассказы, и всегда любил спорить, метод у него был — от противного, защищал лжеистину и доводил соперников софистикой до бешенства. Себя, говорил, проверяю. Сейчас он другой. Уверенный. Но, замечаю, людей все же опасается. Обмолвился недавно, что без веры они, от этого все что угодно сделать могут, за кем угодно пойдут, и пьют, деградируют, потому что энергию не вкладывают в настоящее дело, безработные клетки мозга бунтуют. Настоящим делом считает сознательное, взаимопроникновенное творчество, это, как я для себя домыслил, такой период, когда каждый поймет, что сосед, как и ты, тем же живет, к тому же стремится и всегда придет тебе на помощь. Итог общего стремления поэтически назвал: Звездой Разума. Что в это определение вкладывает, так и не объяснил, хотя объяснение наверняка сформулировал.
Вот я у Злобина, когда тот уселся, и настроился кое-что повыведать — подозревал я, что Вековой ему о своей "теории" основательно проговорился.
— О каких генах? К чему вы, Петр Константинович, о генах?— удивленно спрашиваю.
Он на табуретке восседает и смотрит на меня хитро, а глаз не видно, не показывает, сужены глаза на нет.