— Будто ты, плут забавный, не знаешь? Говорил же он тебе, что
я обречен от природы?
Меня задевает, что он Векового на "вы" называет, а мне последнее время стал унизительно тыкать.
- Мало ли что он говорил! Можете секретничать, упрашивать не буду.
- Говорил, говорил! Он любит поговорить, на то он и учитель. Хотя тебе-то говорить не стоит. Я вот теперь обреченность свою всем организмом чувствую. Сегодня как сюжетик услышал, так моментально понял: меня такой же сюрпризик ждет.
Никогда он так грубо со мной не обходился, мне бы смолчать, но любопытство взяло верх.
- Какой?
- Э, тебе скажи, ты и заболеешь. Давай десять тысяч — продам. Что
нет? Нищий ты, Забавин, ни благородства у тебя, ни денег. Да и больной давно, все вы возле него больные.
- А может наоборот — здоровые?
- Это ты-то здоровый? Хо-хо-хо!— глухонько так смеется, под идиота.— Ты же от досады пописываешь, проявить себя перед ним хочешь, то есть пыжишься. Родишься дуб, как дерево,— баобабом, и будешь баобабом сотни лет, пока помрешь. Ну да все это шуточки-прибауточки. Что хотел у тебя спросить — Сергей Юрьевич тебе дает-то читать свои рассказики?
- Мне не нравится ваш тон! Почему я должен перед вами попандопулой вертеться?— не к месту срываюсь я.
- А ты не вертись, не вертись — сиди спокойненько, можешь продолжать писать, вон — листики беленькие перед тобой. Роман, небось, кропаешь, бедняга? Кому? Сергею Юрьевичу твои романы побоку. Они и мне не нужны.
Я собираю со стола листы. Какое ему дело, роман или повесть? Дегенерат!
— Слушайте, если вы будете ждать, то ждите здесь, а я в комнату уйду, чтобы вас не раздражать. Вон, горячий чай — пейте, может, он немного затормозит ваше непонятное возбуждение.
Назойливый человек! Раздевается, гремит чайником и появляется со стаканом в комнате.
- Ты, Забавин... Однако, фамилия у тебя мелкая, то есть приниженная.
- У вас лучше, что ли?!— вконец свирепею я.— Какого черта вы мне мешаете?!
Он довольно улыбается, отхлебывает.
- У меня фамилия звучная, контраст изображает. А у Сергея Юрьевича и того... Ты меня не гони, не гони. У тебя это не получается. Я гость, а Сергей Юрьевич гостей хорошо принимает, любезно даже. Вот и тебя, студента, приютил; ну-ну, не буду я об этом, знаю, что в знаменитости писательские пробьешься, будешь меня уму-разуму учить, а я буду читать и от твоих сюжетиков облагораживаться, верно?.. Что же я хотел сказать-то? Ага! Ты, Забавин, на меня похож.
Обречен ты, то есть. Я присяду здесь, на полу... То есть, ты не преступник, ты в мелких грехах всю жизнь будешь барахтаться, так и помрешь, не заслужив того, о чем и знать - не знаешь. Слушай, Забавин, тебе душа твоя являлась?
Я упрямо молчу.
— Нет? А мне... Ну да ладно! Я о другом. Ты думаешь, откуда я так о тебе угадываю, будущее предсказываю? У Сергея Юрьевича научился, у него теория, как хиромантия, души расшифровывает, а? Рассказал он тебе? Нехорошо! Ты меня игнорируешь, то есть умнее меня выглядеть пыжишься, а я старше тебя, намного! Ты бы уважал или хотя бы делал вид, что ценишь возраст мой. Пообщался я с тобой последнее время, осторожненько на тебе идеи Сергея Юрьевича проверял и убедился в главном. Я теперь тебя, Забавин, знаю как облупленного, а ты таинственность корчишь, а? Злишься? Ну, про себя-то можно... Я вот много прожил и погано, надо даже сказать, скучно кругом было: поколесить по свету возможности нету, трудись ради плакатного будущего, строят, чтобы сломать и снова строить, рожают, чтобы умирали и рожали, дураков много — их умные оболванивают и сыто живут, большинство копит и рабствует. Вот и жил я, посмеиваясь. А если бы не скука да тупость философская, то кем бы я мог быть? Благороднейшим человеком, энтузиастом или членом правительства. А что — мозги у меня не хуже министерских. А так — на ура - зачем? Чтобы сытнее жизнь была? Для технического прогресса? Или сознание довольным самолюбием тешить? Претит мне это, лучше уж в Африку к обезьянам бананы сбивать да жиреть без всякого прогресса. Нет, пусть другие потешаются. Я смотрел на колокольню общества снизу вверх, так сказать, из быдляческого оврага, и, ты усваиваешь (тут он театрально поднимает свой крючковатый палец над головой), радовалась иногда душа моя, потому что понимал я многое и не шел на поводу, то есть, как смычок по струнам не ерзал, не хотел смычком быть, свою песню пел. А теперь... Ты что молчишь? Обижаешься?