- Может быть, ребенок не его был?— спрашиваю.
= Ребенок-то его, это я точно знаю, жена тихая, скромная. Так что темное это дело. Говорили мне, правда, записочку он оставил, будто в ней написал, что в завтрашнем дне разуверился, то есть будущего светлого не видел. Ну а для таких мыслей у нас наука медицина имеется — она-то и определила, с ходу диагноз поставила — шизофрения. Больной, одним словом, милиционер оказался. Вот я и думаю, Сергей Юрьевич, подошел бы вам этот сюжетик для расследования — что откуда берется в человеке? Может быть, здесь что-то наследственное? Душегубство какое — хочешь — кончай себя; ан нет, и других за собой. Абсолютный эгоизм получается. Этот покойный страж может быть мысль какую имел, а другие бесятся так, от одной природной злобы или затемнения ума, которое простительно.
- Вы что, Петр Константинович, считаете, что меня одни убийства интересуют?— Сергей недовольно морщится, не любит он обсуждать свое творчество.— Вы ошибаетесь, темы разные, волнуют.
- Почитали бы еще как-нибудь на досуге?— пользуется моментом Злобин.
- У меня мало что получается.
- А вы обо мне напишите, Сергей Юрьевич, обо мне — это интересно и поучительно. Например, как я спешу в рай, а черти меня не пускают, копытами бьют по моей вспотевшей голове и приговаривают: "Не достоин! Не достоин!"
- В рай собираетесь?— смешно мне стало.
- Ну, можно и не в рай, а допустим туда же, куда и Сергей Юрьевич, то есть в неизведанность, одним словом. Вот только понимаю я, что ничего мне не осталось: ни в этой жизни, ни в другой... Отработанный я элементик. Ваша эволюция, Сергей Юрьевич, меня выносила и взлелеяла для того, чтобы выяснить: нужен я или нет. Нет, оказывается, конец. И детей у меня нет, значит, забвение меня ожидает...
- Может быть, вы и правы.
От голоса Векового Злобин вздрагивает, открывает рот, порывается бурно возразить, но тут вмешиваюсь я.
- Почему же забвение? Вам для оптимизма подошла бы индийская философия. Масса жизненных кругов, страдаешь как можно больше в сегодняшнем круге жизни, а после смерти забрасываешься на более престижный, а если плохо страдал и не заработал на престиж, то закидываешься на тот же круг или превращаешься в насекомое. Зато так вечна душа, повторитесь на каком-нибудь круге, пусть в несколько искаженном виде, но повторитесь! А достигнете доверия — за страдания спасение получите, подниметесь выше, в нирвану. У вас еще все впереди.
Моей шутки Злобин не понял или сделал вид, что не понял. Он с минуту думает, тянется в карман за папиросой, деловито спрашивает:
- Значит, число людей на планете во все времена должно быть одно и то же? А откуда тогда прирост, демографический взрыв? Души насекомых и разных тварей за страдания перерождаются в людей, что ли?
- Вот этого я, Петр Константинович, не знаю.
- Получается, что души всяких бывших паразитов по земле в людском обличий ходят,— продолжает, будто бы удивляться Злобин.— А я-то думаю, что это люди на насекомых похожи, да и других тварей частенько напоминают? Нельзя же допустить, что кто-то новые души штампует. Фабрика по изготовлению ширпотребовских душ! Это ты забавно, Забавин, придумал!
Он гомерически хохочет.
Меня передернуло от его дикого смеха. Вековой тоже — сидит, улыбается.
- Я не придумал, так индийская философия утверждает,— отмахиваюсь я безнадежно.
- Нет, пусть индийцы утешают себя мудрыми сказками, это их национальное дело. А мы должны к Сергею Юрьевичу побольше прислушиваться: он добра людям желает, верит в дух человеческий, он русский. А будущее у него полюбопытнее, чем твое переселение. Ты всё-таки Забавин, невероятно забавный человек!
- А вы злой, Злобин!
- Бросьте! Не стоит из-за пустяков спорить. Мы прекрасно знаем, что Петр Константинович умеет шутить,— все еще улыбаясь, примиряет Вековой.— Вон, берите пряники — мягкие, успокаивает.