- Не хочу я успокаиваться, Сергей Юрьевич, не желаю,— Злобин неприятно торопится,— тревожите вы меня очень! Что-то с вами будет? Вдруг и вам не повезет, не достигнете вы задуманного — тогда как? Я потому и деньги подальше спрятал, чтобы вас уберечь, чтобы соблазна не было.
- Какие деньги?
- Как какие? Те, что под досточкой лежали в целлофановом пакетике. Неужто забыть могли? Вам же денежки нужны, а, Сергей Юрьевич? Для независимости, чтобы в Москву-Ленинград съездить, культуры набраться. Вы и не были там, я знаю. Не век же вам на Дальнем Востоке сидеть...
- Да, я говорил, что собираюсь поездить, но успокойтесь, не на ваши деньги.
- Почему же не на мои?! Можно и на мои. Но лучше, чтобы я их вам сам дал, а вы взяли, от души то есть... Хоть дом на берегу моря покупайте и живите, пописывая,— лицо Злобина краснеет и вдохновляется.— Денег вам моих хватит надолго. Представляете — бухточка такая маленькая, голубенькая, уютненькая, лазурь и даль небесная... Вы утречком на балкон или на террасу вышли — сердце благоухает, вдохновения набираетесь. Можно и искупаться, а потом и о жизни поразмыслить, и пописать, если желание есть, если душа просит. И Наталья Аркадьевна, или еще кто, к примеру, тут же хлопочет, не нарадуется. Идиллия! Почти мечта!
- Вы что, серьезно деньги предлагаете?
- А почему бы и не предложить? Мне они теперь ни к чему! Вот раньше хотел иметь их для свободы душевной, но, думаю, возле Сергея Юрьевича мне будет и у моря великолепно, когда стану ощущать присутствие души благородной, то есть вашей, Сергей Юрьевич.
- Перестаньте, Злобин! Вы свои деньги лучше на детские дома переведите или в Фонд мира. А мне они не нужны, даже если вы и серьезно.
А фельдшер говорил вполне серьезно, я это понял по выражению его лица, оно после отказа Векового побледнело, глаз совсем не видно стало, руки красноречиво заерзали, задрожали.
- Что же вы, Сергей Юрьевич, меня последней надежды лишаете? Я еще и предложить не успел, а вы отказываетесь. Я, может быть, чистосердечно, а вы...— он встает.— Я, может быть, истинному делу решил послужить, не коптить небо то есть, ваше употребляю выражение. Так и убить человека недолго... Или вы считаете, что я не человек?!
- Успокойтесь, Петр Константинович, сядьте,— решительно направляется к нему Вековой,— право, нам нельзя встречаться, раздражаю я вас. Я порыв ваш понимаю, но все равно — деньги мне ваши не нужны, уж извините. Мир во мне, а я в мире, зачем же торговаться? А то получается — мы в жизнь приходим, чтобы получше в ней устроиться и помереть? Чехов в Ялте от скуки плесневел...
О Чехове он от волнения заговорил. Что Злобину Чехов? Тот знать в эту минуту никого не хотел, повел разговор так, будто решительную ставку делает и ждет — пан или пропал!
- Правда, Сергей Юрьевич, возьмите небольшую сумму. Совсем маленькую! Я тон неверный взял, вы извините. И здесь можно жить, что же я, не понимаю, что ли? Куда-нибудь поедете работать, снимете квартиру или дом купите, где вам понравится. Покой вам нужен, измотают вас. А деньги другим я отдать не могу. Пусть страданием новые круги зарабатывают, презираю я их, понимаете? Я бы и Забавину ни копейки не дал, хоть бы и будущего от этого лишился. Они
страдают? Нет! Они раздражаются. А вы — страдаете, мне ваша теория подсказала, и верна она, верна! верна!
Началась истерика. Он затрясся, прикрыл лицо ладонью, беззвучно заплакал и все выкрикивал: верна! верна!
Ужасно, когда плачет мужчина!
Мы топтались возле него, дали воды, и, когда он успокоился, нам пришлось поразиться новой вспышке злобинской ненависти. Я не мог себя убедить, что этот человек минуту назад был жалок и сентиментален. Нет, Злобин невероятный Актер!
- Если вы не возьмете денег, то мне ничего не остается, как душу свою умертвить! А такое не прощается! Зачем вы приехали?! Зачем вы вообще нужны?! Люди живут, едят, спариваются, и все прекрасно. Вы их с пути истинного сбиваете — творчеством своим, идеалами ненужными! Вы сумасшедший, а воображаете себя исключением. Вы
что думаете, я шут гороховый? Ошибаетесь! Я жестоко могу отомстить!
Он угрожающе поднялся и, возможно, в этот момент и можно было разглядеть его глаза, но я не посмотрел в них, слова и гнев Злобина застали меня врасплох, я не мог ни глаз поднять, ни пошевелиться.
Фельдшер нахлобучил шапку и проворно выскочил за дверь, слышно было, как он шумно спускается с крыльца.