Вы думаете, я не понимал, что рядом со мной поэт? Понимал, понимал... И я понимал, что Сергей не тот, что раньше и писать он, черт возьми, стал классно!
Но читать дает мало, потому что все, что, по его мнению, несовершенно, сжигает. Разведет во дворе костерчик — листы задерживаются над теплом, резко вспыхивают и пластинками разлетается пепел... Вы бы видели.
- Инквизитор!— кричу с крыльца.
Читаешь его, как в другой мир ныряешь, страдаешь и смеешься, а в конце — дзынь — кусочек льда в руках растаял. И ждешь, когда он снова скажет: "Я на столе положил, прочти".
А в марте засел за поэму. Свободно начал, легко и как-то основательно, словно на всю жизнь писать примерился.
Просто стихи перестал писать.
Странно, но и о природе не пишет, а ведь любит эти места и до какого-то девического упоения восхищается ими.
Зимой, когда буран обрушивался на поселок, он торопился на улицу. Бродил часа два-три, и как же неспокойно мне было сидеть одному, слушать ветер, ждать... Приятнее писать за столом или говорить с ним, когда он приходит после таких ночных гуляний.
Зайдет, напустит холода, рукавицы и брюки покрыты ледяной коркой, сбросит одежду и сидит у печки, распаренный, пьет крепкий чай, то и дело проводит рукой по волосам и разгорячено рассуждает:
- Что бы там ни плели ужасного о мироздании, а жить хорошо! Есть минуты, ради которых все можно перенести, и в награду ощутить полноту и радость жизни. Когда способен мыслить, жить не скучно. Но как сделать, чтобы варварство предков вызывало желание искоренить сегодняшнее зло?
- А если садизм и злоба в нашей природе?— присаживаюсь на табурет поближе.
- Природа через нас себя совершенствует. Не экономическая, а нравственная программа должна быть в основе любых преобразований. Иначе человеческой жизни не будет. Мы убедились, что, получив необходимые материальные блага, человек не становится духовнее. Дело в другом — в совершенствовании психогенетическом.
- А что ты под человеческой жизнью подразумеваешь?
- Деятельную радость. Чтобы человек, радуясь своим творческим успехам, не мешал другим, понимаешь? Для этого нужно понимать, что рядом с тобой живут ущемленные, ограниченные в чем-то люди, и что они, если и зарабатывают себе только на хлеб и одежду, оставляют продукт и тебе — более зрелому, чем они сами. Ты растешь благодаря им и за них.
- Ну, а что делать, к примеру, пьяницам?
- Таких нужно лечить.
- Всех не вылечишь, есть и не алкоголики, а цель и радость у них одна — выпить. Их много. Чему они должны радоваться?
- Будут радоваться их дети, если мы их научим жить деятельно, если мы им сумеем, вопреки влиянию отцов, показать красоту и возможности духа. Когда человек знает себе цену и не чувствует себя ограниченным шпунтиком в механизме, кем-то наскоро и безответственно пущенном в ход, он будет стремиться выразить свою лучшую суть, а не пить. Тогда будут совершенствоваться его организм и сознание, тогда он приблизится к истине.
- К истине?
- Да, к истине.
В минуты откровения его голос звучит по-особенному. Догадавшись, что коснулся чего-то важного, я осторожно спрашиваю:
- Истин много, о какой ты говоришь?
- Истина одна,— смотрит в глаза и добавляет,— Бог.
- Бог?! Сережа, да ты серьезно?
Он смеется:
- Не делай укоризненных глаз. Мой бог — сознание,— и уже с иронией добавляет: — Абстрактное сознание. Подумай, вечны материя, время, пространство, почему бы и сознанию не быть вечным?
А я ли не думал? Еще в универе думал. Мы все тогда пытались думать.
Но утверждает же философия, что любое обращение мысли Духу ли, к Разуму ли, к Идее — в лучшем случае, необоснованный идеализм, ограниченность мышления, это давно доказано. И в разговоре с другим человеком я бы посмеялся над подобным заявлением.
Но передо мной Вековой! И не тот Сережа, что одержимо бегал с книжками по общаге и библиотекам. Сегодня нельзя не признавать его деятельность, которая задевает не одного меня — всех, кто с ним сталкивается, его успехи заставляют задумываться даже Савину. Да, даже ее! Она ненавидит Векового, но все-таки посещает новый спектакль своего идейного противника.