- Цыц, шалопай! Кого это там несет?
Увидев меня, женщина спускается с крыльца. Собачонка так и вертится, так и заискивает у ее ног.
- А где Злобин живет?— громко спрашиваю.
- Вон там, с краю,— с наглым любопытством заглядывает мне в лицо.— Что-то я вас не признаю. Или вы у Сергея Юрьевича живете?
- Да, у него,— отворачиваюсь и спешу уйти.
- Ты не смотри, что света нет, у него окна одеялами завешаны! Я останавливаюсь.
- А зачем?
- А кто его знает! Разве он станет объяснять. Ветилинар и есть ветилинар, да и чокнутый он!
Женщина намеревается еще что-то добавить, но я разворачиваюсь и решительно направляюсь к крыльцу Злобина.
Голая некрашеная дверь, черное окно, разноголосый скрип ступенек.
Неизвестно от чего мне становится одиноко, бесприютно. "Какого черта несет сюда?"— тоскливо спрашиваю себя, но все-таки набираюсь мужества довести дело до конца и два раза несмело ударяю пальцами по оконной раме.
Дверь почти моментально отворяется, в темноте коридора, как пунктуальный швейцар, меня встречает сам хозяин — Петр Константинович Злобин.
Сделав осторожный шаг вперед, он удивленно меня разглядывает, высовывает голову за дверь, осматривает улицу и еще раз пристально изучает меня недоверчивым взглядом.
— Вы?! Ко мне? Э... да...— и догадывается,— ну, проходи, Забавин, раз пришел. Я, может быть, тебя и поджидаю. Ты один, а?
Он в последний раз осматривает улицу, пропускает меня вперед, закрывает на вертушку дверь и спешит в дом.
В кухне после темных сеней до боли в глазах светло, большое одеяло аккуратно облегает окно. Я для себя отмечаю: с улицы света вообще не видно. Пахнет горелым и чем-то кислым.
Злобин насмешливо любуется моим удивлением и тоже с придирчивым интересом осматривает свое холостяцкое жилье.
Ну как же, здесь есть чему удивиться: повсюду раскидано бессчетное количество разнообразнейших предметов, в невообразимом хаосе, в пыли и мусоре прямо на полу стоят ящики, валяются бутылки, банки, чайники, бидоны, термосы; на столе среди грязной посуды покоится замусоленная двухконфорная плитка; холодная печка, заставленная тюбиками, колбами, обувью, утюгами, кастрюлями, стопками газет и журналов, по всей видимости, давно не топится. В одной куче свалены ящики с консервами, мешки с крупами и сахаром, там же пузатятся два небольших бочонка с огурцами.
— Я все оптом покупаю, чтобы не бегать в этот дурацкий магазин. Нет необходимости в очереди стоять. Ты, наверно, соседушку мою успел выслушать — вздорная бабенка, не бери в голову. Дождется, что и эту собачонку мышьяком попотчую. Ты, Забавин, на хлам не смотри, это все дело несерьезное, проходи сюда.
На дверном проеме между комнатой и кухней висит полосатое одеяло, оно, как поспешно объясняет Злобин, "имеет целью сохранять тепло". Дров он не заготовил, пользуется обогревателем — большим самодельным "козлом".
— Все равно под матрасом спать приходится,— признается любезно. Радостно и смешно ему меня видеть.
"Что же, поговорим с душевным человеком!"— подбадриваю себя.
Смешон-то больше он сам — в каких-то несуразно-широких штанах, тяжелых валенках, в сальной телогрейке, напяленной на теплое бет лье, и с суетливым манерничаньем.
В комнате, куда, приподнявши край одеяла, всемилостивейше пригласил меня фельдшер, царит все тот же катастрофический беспорядок. Здесь, царствуя над безалаберностью, красуется огромная, литров на двадцать бутыль.
— Со спиртом,— отвечает на мой взгляд Петр Константинович,— годовой запас для медицинских нужд. Да что же я?! Сейчас чайку поставлю. То есть в ответном порыве за гостеприимство. А ты садись. Ага, очечки протри. Вон, к рефлектору поближе, пристраивайся. Холода, холода...
Он возвращается на кухню, а я садиться не решаюсь, разглядываю лекарства на этажерке и гадаю, чем бы мог заниматься этот сорокалетний человек до моего прихода.
На кровати, заваленной грудой одеял, замечаю книгу, подхожу, смотрю название: "Смерть меня подождет" Федосеева. На полу валяются журналы "Техника молодежи", "Вокруг света", "Мода" и Гоголь "Мертвые души". Окно, так же как и кухонное, наглухо задрапировано одеялами. На стене у входа кнопками прикреплен плакат: в бутылке на троне восседает отвратительнейший зеленый черт, рядом с бутылкой, облокотившись на нее, чуть держится на ногах малюсенький гаденький гражданин с великолепным красным носом, а со стороны восходящего солнца надвигается непобедимая троица — Здоровье, Труд и Нравственность, они несут красочный транспарант, на котором красным по белому сияют, слова: "Болезнь легче предупредить, чем излечить". Озаглавлен плакат почему-то так: "Министерство здравоохранения предупреждает!" Сбоку от этого министерского шедевра — японский календарь с видами на море и горы, среди которых демонстрируют достоинства женского пола полуобнаженные натурщицы с невинными глазами.