Анна Самуиловна зло хмыкнула — в последние слова физик вложил особый, только им двоим понятный утонченный семейный смысл.
Больше никто не выступал, но Вековой прекрасно, разглядел истинные чувства по презрительным ухмылкам савинцев, снисходительно провнимавших моим одобрительным пожеланиям.
Из школы мы шли вдвоем.
Дул холодный ветер. Листьев на деревьях почти не было.
- Вы специально хвалили меня перед ними, — ответил Сергей Юрьевич на мой вопрос, какого он мнения о коллективе. — Думаете, что я сбегу? Я отбегался. Вы знаете, после школы я поступил в институт физкультуры, год проучился, ушел, потом армия, потом университет, где была относительная свобода, где я и нашел то, что искал — себя. Мне не университетское образование помогло, мне помогли книги, чужие мысли... А год назад умерла моя мама, вот... Прислали меня к вам, дав, по-видимому, время для реабилитации, исправительный срок, мягко говоря. Так что бежать мне пока некуда, и вы можете крыть меня, как думаете. Я не подарочек, впрочем, вы, мне кажется, это понимаете.
Я промолчал. Мы подошли к его дому.
- Зайдемте? — предложил он.
Я согласился.
Дома он подогрел чай, и мы стали пить его из эмалированных кружек вприкуску с сахаром.
- Мне здесь очень нравится. Особенно этот ветер. Жить хочется долго-долго, когда он в лицо... С той школой я расстался не из-за конфликта, хотя положение мое было там из ряда вон. Я бы продержался, если бы... не психбольница. Глупая история. Я вам когда-нибудь об этом расскажу. И вот еще что... в вас есть желание строить.
- Что строить? — спросил я, думая, что он задал вопрос.
С ним я почувствовал себя легко, такое ощущение возникает, когда собеседник не стремится оказаться наверху, то есть не пытается испытать силу влияния своей психики на другом.
- У вас есть желание строить жизнь. Непонятно? Такое желание человек сохраняет недолго, обычно в юности у многих можно заметить, а потом затухает. Редко у кого остается до конца жизни.
Я поинтересовался, сколько ему лет.
- Я молод. Я жутко молод! Мне скоро двадцать восемь. А вам сорок девять, да? Вот видите, я угадал! И, извините, вы устали от жизни, вас преследует неосуществленность желания строить? Многие устают, покой — это ведь так приятно для тела. Мы ужасно любим свои тела, а, Аркадий Александрович? К тому же жизнь скучна, кругом немощь и лебезятничество. Куда лететь, о чем мечтать — все решено, нужно только добросовестно воплотить, а? Вы хороший директор, — успокоил он меня, — и я знаю, что после моего урока Валентина Марковна заходила к вам. Да?
- Она недовольна. Вы употребили слово "сексуальное".
- И только? Я думал, она заметит другое... Савина замужем? Ну, тогда это забота мужа. Я могу вам пересказать слово в слово то, что говорил на уроке. Не нужно? Верите? Мне? Удивительно, — он рассмеялся и подлил себе чаю. - Хотите ещё? — предложил мне.
Я отказался и спросил:
- А вы женаты или были женаты?
Он быстро посмотрел мне в глаза, желая понять причину вопроса, и уже без иронии ответил:
- Нет, я боюсь этого. Да и выбирать, искать — времени нет. Или желания? А еще, если честно, закабалить жену боюсь. Ныне в семейной жизни кабала для женщины неизбежна. Продукты, кухня, белье, деньги, дети — этому я плохой помощник, как бы ни старался помочь. Поэтому боюсь выглядеть домашней свиньей. И ожиреть боюсь. Если любить будет, то ожиреть недолго. Да и с моей натурой...
Он оборвал фразу и замолчал, чуть заметно дрожали его тонкие пальцы.
Я и на секунду не обижался на него, несмотря на первоначальный скептический тон и обвинение в пассивности; он был прав во всем...
- Вот так-то, — проговорил он и с усилием улыбнулся, — вы думаете иначе?
- Вы говорили о тех, у кого есть увлеченность делом. В свое время я тоже не спешил, но природа взяла свое — ребенок...
- Вы женаты?
- Нет. Был. Сын взрослый, живет с матерью, женат...
Мне не захотелось говорить о своей семье, нахлынули воспоминания, тоскливо стало. Избегая дальнейших вопросов, я встал, поблагодарил за угощение.