— Вы как рак-отшельник здесь сидите, Петр Константинович,— замечаю я бесшумно вошедшего Злобина,— мечтаете, что ли?
Он не отвечает, быстренько подходит, вырывает у меня из рук "Мертвые души", забрасывает за этажерку и, нисколько не смутившись своим негостеприимным выпадом, спокойно усаживается на кровать в ворох простыней и одеял.
- Мечтаю? А как же! Как и Сергей Юрьевич, гипотезирую то есть. И подумываю еще кое над чем экспериментальным... Ты на мое убогое жилище не смотри, я, в основном, в медпункте живу, а здесь так, ночую... Н-да... Ну, как там Сергей Юрьевич, обидчик мой, поживает? Что же это ты один ко мне сунулся? Он-то визитом меня не удостаивает.
- Я поговорить пришёл,— с ходу бухаю,— о душе...
- Так, так... проболтался он тебе, значит!— испуганно дергает головой Злобин.
- Что проболтал?
- Нет?! Не говорил? О медпункте то есть? Ну, о зрелище моем?— он привстает и усердно заглядывает мне в глаза.
- О каком зрелище?
- Значит... не сказал!— успокаивается,— не хитри, Забавушка. И зачем это ты ко мне с вопросом о душе пришествовал? Ты у Сергея Юрьевича бесенят ищи, он поболее моего знает.
- Я знаю, в наше время глупо вопросом о душе мучиться... Сергей обронил в разговоре, что вы, мол, лучше о душе знаете. Вот я и к вам.
- Лучше? Так и сказал?! Хитры они, то есть Сергей Юрьевич. Ну ничего, я одну идейку уже в запасе имею. Проверочную. Аукнется! До слез довел! Это же неприлично получилось, а, Забавин?
Я уверяю, что ничего особенного и неприличного в слезах не было: нервы — вот и все.
- Нервы? Правильно, Забавин, нервы, и потому ты далеко не первый... Давай-ка, закурим,— подает он мне пачку папирос,— или ты опять бросил? Ну, не удивляйся. Я все знаю, у меня все записано, как один мой знакомый говорил... О душе, значит, хочешь? Душа, она, Забавин, есть. Не знаю как у тебя, а во мне она с детства звучит. Музыка, понимаешь ли... На разные пакости порой тянуло, а душа приказывала: "не сметь", то есть чувствовал я ее присутствие... Ты Гоголя читал? Я вот взялся. Предвидел Коля, что души-то есть мертвые, а есть живые. Тогда времена мертвых были, а сейчас настает эпоха живых, как Сергей Юрьевич... Так ты что о душе-то хотел? Нет, Забавин, я тебе ничего рассказывать не буду. Ты не жалеешь, не зовешь, не плачешь, а потому тебе и петля... Сергей Юрьевич все знает, а ты учись, смотри, выбирай. Ты меня слушать и воспринимать серьезно не хочешь, и противен я тебе к тому же, что — точно?
К концу этого сумбурного монолога Злобин настраивается игриво, по-видимому, потому-то и начал высокомерно пристукивать ладонью по ляжке, беспардонно шмыгать носом, хихикать.
- Да нет же, почему же,— я пытаюсь свести разговор на нейтральный лад.
- Вижу, и не отрицай. Тебе или по моим путям пойти, или по Сергея Юрьевича, и то и другое — смертельно, то есть гибельно и безнадежно. Знаешь, почему? Потому что мы друг другу мешаем, так-то... Хотя я его не понимаю, а он понимает меня. Понимает, сочувствует и восхищает! Вот это его и спасает, но еще посмотрим!
Его грязные пальцы бесстрашно комкают дымящуюся папиросу, но через секунду он чувствует боль, дует на ожог, и, глянув исподлобья, заявляет:
- А ты, Забавин, своим путем пойдешь, в меркантильность то есть. Шел бы ты домой, Сергею Юрьевичу привет передать. Мы на днях встретимся, может быть, и поговорим о душе.
Как тут не смутиться? Гонит он меня, без всякой дипломатии выдворяет.
Но что мне делать? Нужно уходить, не могу же я вконец унизиться перед этим самолюбивым фельдшеришкой!