Я встаю и молча направляюсь к двери.
- Хотел я тебя чаем угостить, да не обижайся, потом как-нибудь, если... не отвернешься. Такие, как ты, обидчивы до самолюбия.
Гадко мне. Буркаю: "Спокойной ночи",— и спешу выскользнуть.
Дикое негодование кипит в моей душе.
Улица и ночь встречают отчаянным равнодушием и холодом.
Как всегда, безумствует этот охотский злорадный ветер!
Как осточертел он, как осточертела эта тошнотная погода!
Проклятое место. Здесь все постепенно сходят с ума.
Но нет худа без добра. К единственному доселе запаху перележавшего снега тонко и ароматно примешиваются запахи запоздалой весны.
Я почти бегу и специально, до боли в висках в груди, в полную силу вдыхаю сочный влажный воздух...
И уже подходя к дому, сам себе восклицаю:
"А ну его к черту! Пусть сходит с ума за своими одеялами!"
20. Террорист, или мышеловка
Я не стал рассказывать Вековому о своем нелепом путешествии. Мне теперь до конца жизни будет неприятно и тяжело вспоминать об этой дурацкой встрече с фельдшером-отшельником, и я бы о ней не упоминал вообще, если бы не произошло непредвиденное и ужасное...
На следующий день, в воскресенье, мы отправились за березовым соком и пропадали в лесу часа три, а когда возвратились, увидели во дворе, на том месте, где обычно Сергей сжигал бумагу, догорающий костерчик.
— Соседи, наверное, мусор жгли,— кивнул на порхающий листик пепла Вековой и снял с двери замок.
Мы не сразу обнаружили пропажу рукописей.
Посидели на кухне, попили прямо из банки ледяного сока, и только тогда Сергей прошел в комнату, стал искать какую-то тетрадь и никак не мог ее найти. Вскоре открылось, что у него пропали почти все последние черновики и беловые рукописи.
У меня, к счастью, все бумаги хранятся в портфеле, тогда он стоял на кухне под столом и оказался нетронутым; у Сергея наоборот — рукописи всегда лежат в столе или на подоконнике, а в чемодане завалялись разрозненные листы, старые дневники, желтая тетрадь — и все. Ни ранних поэм, ни стихов, ни доработанных рассказов, ни последней поэмы нам найти не удалось.
— Лучшего он и не мог придумать,— сквозь зубы выдавил Сергей, когда мы точно определили масштабы урона.
Да, так и было.
Он, не мигая, уставился куда-то в угол, молчал, и я со страхом и болью слушал, как истерично и отчаянно колотится мое сердце. Весь мир пропитался черным ужасом катастрофы. "Не молчи, Сергей!"—вопило сознание, но я не мог произнести ни звука, не смел взглянуть ему в лицо, почувствовав без объяснений невыносимо мучительное состояние его души.
В ту минуту, когда, казалось, сердце вот-вот не выдержит и разлетится на куски, он стремительно, не проронив ни слова, выбежал во двор. Я за ним.
Костер уже не дымился. Сергей стоял над ним, держа в руках обгоревший кусок тетради...
— Поэма. Сумасшедший. Не меня — себя убил.— Он посмотрел на меня, бросил остатки рукописи и не попросил, а приказал:
— Пошли к нему!
В первый раз со времени приезда в поселок я видел, как ему несладко. Практически все, что было написано за десять лет, Злобин безжалостно сжег.
В первые минуты во мне так и крутилась, так и зудила проклятая жалостливая мысль: "Уничтожена рукопись моего последнего рассказа. Но ведь у Сергея пропало абсолютно все! Злобин, скорее всего, случайно, второпях захватил со стола и мою тетрадь, а в ней самое последнее, самое зрелое..."
Вот же природа человеческая! Как я мог думать о своей рукописи в такую минуту!
- Слушай!— в спину Векового бодро закричал я.— Может быть, он не все сжег?
- Все!— глухо ответил Сергей.
Он шел, не оборачиваясь, быстрым, неотвратимым шагом. Его отчаянная уверенность тревожила меня: "он убьет его!"— подкатил сухой комок к горлу. Но я понимал, что остановить его сейчас невозможно.
Будь что будет. Проклятый фельдшер!