Мы видели, как Злобин прошел из-за сараев со стороны леса к дому и поднялся на крыльцо. Он не заметил нас, и был явно захвачен врасплох, когда мы появились в дверях.
Еловой веткой он тщательно стряхивал грязный снег со своих арлекинских валенок, услышал шаги, поднял голову, хмыкнул что-то нечленораздельное и продолжил прерванное занятие.
Мы смотрели на него сверху вниз. Велик был искус без лишней возни съездить ему по затылку!
Злобин выпрямился.
- Что же вы, Петр Константинович, в валенках до сих пор бродите? Кругом лужи, грязь...— мрачно начал Сергей.
- А я, Сергей Юрьевич, завтра намерился сапожки из медпункта принести, стелечки туда сделаю, и тогда уж, как все, по-человечески потопаю. Сапожки-то у меня резиновые, огромные, холодные, а стелечки, можете не сомневаться, я изготовил из отличного войлока, мягонькие будут... Да что это мы?! Вы не стойте, гости дорогие, проходите! Забавин, ты уже знаешь мои лабиринты — иди, и Сергея Юрьевича проводи, а я сейчас, через секундочку, грязь соскоблю и за вами следом. Знаете, земля-то нагрелась от огня, и я вступил в грязищу, а потом по лесу, там, то есть снег-то еще не везде затвердел, вот вам и результат...
Наговорив всей этой чепухи, Злобин демонстративно поворачивается к нам спиной, низко наклоняется, снова начинает счищать с валенок грязь.
Вековой кивает мне и идет в дом. Я за ним.
жжжжжжжжжжжжж
Мы входим в кухню, я оставляю дверь открытой, но Злобин быстро ее захлопывает, и тотчас его ехидный голос гудит в щель:
— Вот, субчики, вы мне и попались! Залезли в чужую квартиру, а хозяин вас застукал! Сейчас соседей звать буду!
Наваливаюсь на дверь, запоздало понимая смысл хитрой улыбочки, с которой фельдшер пригласил нас в квартиру. Дверь заперта намертво.
- Что это с вами, Петр Константинович, рехнулись?
- Подожди,— шепчет мне Сергей и спрашивает в полный голос:
- А зачем мы бы к вам в квартиру влезли? Клопов давить? За деньгами? Но кто знает о ваших деньгах, а тут все узнают...
- А денежек-то тю-тю, Сергей Юрьевич! Их сам черт не отыщет, да и зачем о деньгах, если вы за спиртиком залезли? Забавин-то у меня приметил, и вы на дело, как говорится, отважились, логично? Ославлю вас, голубчики, а там — пусть хоть год разбираются!
- Чего вы боитесь, Злобин? Мы вас не бить пришли. Неужели вы такую мысль в голове держите?
- Не, Сергей Юрьевич, не держу. Вы же гуманист, человеколюб то есть. Мне, может быть, и хочется-то всего-навсего посмотреть, то есть быть единственным свидетелем, как человек не без способностей, большого ума и с даром предвидения оказывается в нелепейшем и банальном положении. И через кого? Через того, кто не достоин... Мне другого случая и не представится. Правильно я считаю, а, Сергей Юрьевич?
Вековой с полминуты размышляет, потом резким движением сбрасывает с табуретки какие-то целлофановые мешочки, измятые газеты, садится и спокойно обращается ко мне:
— Устраивайся. Не будет же он держать нас до следующего дня! Хотя, мы соседям сейчас постучим.
Я догадываюсь, что у него зреет какой-то план. Теперь его лицо приобретает естественный цвет, разве что глаза... Я отворачиваюсь.
Минуту длится напряженная тишина. Я уже было, направился к табуретке, когда раздается щелчок, дверь распахивается и появляется этот фельдшер. Он криво беззлобно улыбается, и не смущен, не растерян; проходит к двери, ведущей в комнату, приподнимает одеяло и приглашает, как ни в чем не бывало:
— Проходите. Хорошо, что пришли. И ничего, что неожиданно.
Безмерно рад. Безмерно!
Мы располагаемся в комнате. Я и Вековой на табуретках, Злобин на кое-как заправленной кровати.
Сергей с непонятным в этой ситуации интересом осматривает комнату, даже встает и подходит к плакату. Зачем-то долго листает календарь. Один раз выразительно смотрит на фельдшера, который тут же переводит взгляд в мою сторону. Я же нахожусь в неприятном, каком-то ознобном возбуждении, жду — что же после дурацкой выходки хозяина предпримет Сергей? Внешне он вроде бы настроен мирно, тем не менее, я боюсь, как бы не случилось нелепой драки или еще чего-нибудь из ряда вон выходящего.
Когда Сергей усаживается, Злобин желает показать, будто ему лестно видеть нас, для чего умело сооружает на лице туповатое выражение, благодушно вздыхает и мямлит: