— Вы, Сергей Юрьевич, надеюсь, не обижаетесь на мою шутку? Юмор, сами понимаете, жизнерадостное дело! Я люблю посмеяться. Смех от зверей нас и отличает, и, говорят, жизни прибавляет...
Начинает с виду весело, а сам заметно настораживается — что это мы ничего не отвечаем, не прерываем? К тому же слишком фальшиво начинает.
Вековой поднимает с пола "Мертвые души", листает, будто ради этого сюда пришел.
— Никто на вас не обижается. Чудак вы, Петр Константинович! Когда вы за дверью философствовали, мы жизни себе прибавляли — от души хохотали, вы разве не слышали? На вас нельзя всерьез обижаться, вы человек мирный, внимательный, безвредный,— в тон фельдшеру поет Сергей.
Злобина коробит. Он порывается возразить, Но передумывает, вместо слов выдавливая громкий искусственный зевок.
— Вы что-то хотели?.. Нет? А мы вот с Виктором по лесу гуляли, возвращаемся и спрашиваем себя: не зайти ли нам к почтенному Петру Константиновичу, что-то давненько мы его не лицезрели? А в самом деле, почему бы не зайти? Давай, говорю, Витя, зайдем! И прямо из лесу к вам, тем более у меня появилось желание посоветоваться с вами.
- Посоветоваться? Со мной?— с напускным удивлением привстает с кровати Злобин.
- С вами, с вами. Я, знаете, решил свои труды уничтожить. Много понаписал, а толку никакого. Читать некому, и прибыли рукописи не приносят. Да и ничтожно все, наподобие "Душегуба". Зачем смущать людей, правильно, Петр Константинович? А как уничтожу, так и лучше писать буду, стимул появится с азов начать, победить то есть.
Любимое злобинское "то есть" Сергей произносит мастерски. Я не удерживаюсь — похохатываю.
Нос у Злобина нервно подергивается. Не в силах скрыть напряжение, он быстро поднимает голову, открыто смотрит в глаза Вековому. Вот тут-то я и успеваю хорошенько разглядеть истинное выражение глаз фельдшера. Ненависть и ожесточенная тоска загнанного волка сверкают в глубине зрачков. Какого они цвета, я так и не улавливаю, но где-то внутри себя ощущаю колкий ожог от их безумного отчаянного блеска. Как только он опускает голову, я прихожу в себя. Да... с таким томящимся самочувствием и на человека броситься недолго!
Но Петр Константинович не бросается,— он принимает вызов Векового.
- Что же, Сергей Юрьевич, я думаю, что правильные у вас сомнения возникли, жизненно необходимые сомнения... то есть. Странное совпадение, но мне сон сегодня приснился, неприятный, дьявольский сон. Будто лед кругом, а я голый с этими самыми японочками ваши рассказы жгу на костерчике, и чудится мне, что это не рассказы, а... деньги, тысячи кровные! Просыпаюсь — ив поту весь. Из-под одеял в пять часов вылез — в комнате холод страшенный, бардачок-с, если хотите, этот самый, и вот тогда-то одиночество безмерное на меня нашло, сил нет! Думаю, что же это я за человек такой пакостный? В сознании, значит, держал идейку-то, вынашивал, сам того не зная, и пришла она ко мне через сон то есть.
- А вам часто подобные пакости снятся?— опять не сдерживаюсь я.
Злобин с трудом отрывается от воспоминаний, насмешливо переводит взгляд на меня и самодовольно водружает правую ногу на кровать.
— Часто, Забавин, часто. Раньше эротика шибко одолевала, сознаюсь. Глазами пожирал, раздевал то есть, как режиссер-покойничек... Да и тебя, я думаю, сия чаша не миновала, а, Забавин?— Он безобразно грозит мне пальцем.— Бывало в тишине? Суетились, суетились, суе...— и неожиданно поворачивается к Вековому,— берете деньги или нет? Говорите!
- Не беру.
Злобин вскакивает.
- И после этого не берете?! Добиваете?! Он зачем-то убегает в другой конец комнаты и усаживается на ящике, безвольно опускает руки.
- Вы, Злобин, себе мстите, как же вам это непонятно. Не я вас добиваю, вы сами себя. Вы же могли быть...
- А стал ничем,— жалостливо вставляет фельдшер.
От перемены в его голосе у меня даже в животе екает. Он никогда не говорил так обреченно и отчаянно. Я наблюдаю и все гадаю — притворяется или действительно искренен?
— Все урвать пытались, я видел... Мне в жизни ничего не досталось... кроме жалкого пунктика, кроме тьмы. Зачем жил? Зачем теперь живу? Можно ли это назвать жизнью? Меня ведь никто не любил! И простой глупой бабы не добыл на сексуальном аукционе жизни. Ваша Вера, и та с тварью спала. Слеп — равнодушен, чист — подл, добр — дурак... Умен тот, кто гладко ораторствует и жрать дает. И я уродствовал! Я ненавидел и тех, и других, я плевал на эту
общественную мораль! Она хотела меня укротить, а я ей — кукиш! Мой мозг поработить, чтобы я продукцию выдавал да в ладоши хлопал?! Я — царь Земли?! Для каких-то аппаратов? Хрен! Хрен! Да нет, не бойтесь, у меня не будет истерики,— опережает он возражения Векового,— я теперь одно хочу знать — чего вы, Сергей Юрьевич, хотите от жизни — своей и вообще? Чего добиваетесь? Гармонии пресловутой общественной? Красивых людей хотите растить? Вам не дадут. Именно вам — не дадут! Обществу нужна послушная рабочая сила. А они у вас отказываются посещать уроки Савиной. А?! У вас есть все, вам хоть сейчас... Вас даже творчество здесь не держит, хоть вы живы одним им. Вы сами равнодушно сжигаете написанное. Сами! Свое! Кровное! Вы необъяснимы, вы удивительны тем, что с вами не может быть скучно и гадко! От вас
ждешь невероятного! Это ожидание унижает, изматывает... Всем известно, что кругом скукота, скотство, мошенничество, похоть, зверье! Не зря у нас все построено на том, что человек — общественное животное. Каждый убежден, что он смертен, а вы говорите — нет! Вы одним своим присутствием вызываете в подлецах неприязнь и негодование, то есть убожество других душ показываете, а звука не произносите против... Ну что такое это зеленое пятнышко? Убожество! От вас бегут, вас боятся, вы — зеркало...