К счастью, на этот раз нам удается выйти беспрепятственно. Злобин, вероятно, еще долго не двигался с места.
Ночь нависла над миром. Ветер несется сквозь мрак. Залив зияет бездной. Земля выдыхает сырость и грусть. Шлеп-шлеп, хрусть-хрусть, тук-тук — наши разрозненные шаги.
Я спрашиваю:
- Ты не боишься, что он может решиться на еще большую гнусность?
- Он не посмеет, пока окончательно с ума не сойдет. Ему денег жалко. У него очень много денег, он намекал, что тысяч сто, но я думаю, больше. Тысячи его и сдерживают... Убить мне его легко — он бы не вынес жалости. Удивительно, как это в нем юношеские стремления до сих пор живут? У других — двадцать пять — и пожизненная матрица. Незаурядная личность, но как собака без хозяина...
- Откуда у него такие деньги?
- О, он умеет их делать! И меня учил. Очень талантливо использует любую лазейку. У него дар организатора. Он даже мошенников здесь на рыбозаводе шантажирует, и в городе разных. Картотека в голове. Рыбу сам не ловит, а через нее выколачивает уйму денег. Эдакий мафиози. И заметь — в деревне, где все на виду. Я его спрашивал, не боится ли он, что я его разоблачать начну, а он отвечает: "Вы бы смогли, если бы министром были, а так — вас попросят отсюда, и весь сказ".
Но теперь меня интересует другое.
- А что это он про пунктик говорил?
Вековой не ответил.
Не знаю отчего, но мы теперь все реже беседуем вечерами.
Быть может, это из-за злобинских выпадов?..
***
21. "Пока болты не затянули"
Я с трудом выслушал Забавина до конца. Злость кипела во мне и рвалась наружу.
Три дня я наблюдал за Вековым, видел, что с ним что-то происходит, но считал, что его замкнутое состояние вызвано переживаниями за сюжет поэмы, которая, несмотря на легкость стиля, тяжело ему давалась и забирала немало сил.
Три дня Забавин держал меня в неведении, приходил один по вечерам, ел, пил чай, разглагольствовал о пустяках и молчал о главном. Но наконец не выдержал и рассказал о трагедии так, словно поделился впечатлениями о приключенческой поездке в дебри Амазонки.
Теперь он лениво тянул беломорканалину, утомленный долгим, нужно отдать должное, зрелищным красноречием. Он отдыхал.
Я не стал укорять его, сдержался, спросил напоследок, чем эти три дня занимался Вековой.
— Я ему советовал восстановить сожженное, но он отказался, за поэму сел. Говорит, многое наизусть помнит, считает, лучше все начать заново. И я свой сожженный рассказ решил не восстанавливать. Стоит и через это пройти, закалиться...
Ночь я провел без сна. Утром, чуть свет, поспешил к Злобину. Грозил, что если он посмеет сделать очередную гадость Вековому, я употреблю все средства, чтобы кое-кто получил кое-какие неприятные для кое-кого сведения. Мерзко же я себя чувствовал при этом!
Выходило, что я буду кляузничать — неоспоримых фактов, явно уличающих Злобина в махинациях, у меня не было. На что же я намекал?
Всю ночь я прокопался в уголовном кодексе, случайно завалявшемся среди книг, и мне удалось воссоздать призрачную картину крамольных связей и афер, к которым, если сопоставить не лишенные объективности слухи, Злобин мог быть причастен. Я был уверен на все сто, что он действует не один, что капитал он наживает на рыбе, вероятно, с помощью ответственных лиц, переправляя балыки и икру в центральные районы. Когда я представил себе размах операций, год из года проводимых компанией Злобина — вагоны и самолеты левого товара — первым моим порывом было естественное стремление позвонить в органы, но я вовремя вспомнил, что начальник угрозыска и прочие чины являются приятелями фельдшера, но, если и посещают наши места, непременно останавливаются в медпункте, где ночи напролет занимаются, по выражению самого Злобина, "стратегией и отдохновением от завистливых взглядов народа и своих бдительных жен".
Мне ничего не оставалось, как шантажировать Злобина. Я намекнул на некоторые детали подлого способа наживы, упомянул ряд фамилий и многозначительно назвал параграф статьи, которая могла бы подойти к деятельности злобинского синдиката. Он не испугался, он удивился моей, как ему показалось, осведомленности, выслушал меня с интересом, ни разу не прервал, и я напомнил, как во время своих первых визитов ко мне он искусными намеками давал понять, что не такая уж он пешка в районе, что у него в зависимости "может быть и сам папа римский". При упоминании о папе злобинская физиономия на мгновение исказилась. Я, сам того не подозревая, попал в точку, сделал верный психологический ход, и Злобин уловил в моем голосе намек на нечто такое, чего ему действительно стоило бы опасаться. Удачно я сыграл!